значит ураган летов книга
Значит ураган летов книга
Максим Семеляк. Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования. М.: Individuum, 2021. Содержание
Егор Летов своей музыкой и жизненной стратегией только и делал, что разрывал все мыслимые шаблоны. Тем удивительнее, что практически любой разговор о Летове моментально превращается в набор штампов и невероятно скучных перечислений: «я всегда буду против», «винтовка — это праздник», «Русский прорыв», «тексты хорошие, но слушать невозможно», «а что бы Игорь Федорович сказал про Донбасс?» и так далее. То же и с литературой, посвященной командиру «Гражданской обороны»: филологи в совершенно детской экзальтации разбирают многочисленные литературные отсылки, которые и так лежат на самом видном месте — на обложках альбомов и в заглавиях композиций, а биографы на разные лады перепевают одни и те же якобы интересные факты из Википедии.
Книга Максима Семеляка, стараниями которого сибирский панк в свое время оказался на ослепительно глянцевых страницах «Афиши», не такова. Собственно, жанровое определение «опыт лирического исследования», вынесенный в подзаголовок, как нельзя лучше описывает ее содержание. Отказавшись от тщетных, да и не особо нужных, попыток написать каноническую биографию Летова, Семеляк рассказывает весьма откровенную и даже по-хорошему разнузданную историю того, как «Гражданская оборона» нашла своего слушателя, своих идолопоклонников и своих же иконокластов.
Разрушение биографического канона Семеляк начинает с выбора формы. Вместо «родился, жил, умер» он вслед за своим героем выбирает коллажную технику, не то чтобы лишенную причинно-следственных связей, но серьезно сдвигающую привычные акценты. По сути, каждая из двадцати глав книги представляет собой законченное произведение на стыке биографического очерка и эссе с комментариями по поводу летовского наследия, сделанными человеком, который провел вместе с музыкой «Гражданской обороны», «Коммунизма» и еще нескольких проектов едва ли не всю сознательную жизнь. Сквозь серию микросюжетов проходит и личная история Семеляка, прошедшего путь от рядового фаната до журналиста, дрожащими руками снимавшего Летова, а затем и до гражданина, чей портрет, если присмотреться, можно найти на обложке альбома «Реанимация».
Наблюдательные товарищи давно заметили, что публика на концертах «Гражданской обороны» делилась на два равновеликих лагеря: на тихих интеллектуалов и, скажем так, их идейных оппонентов. В «Значит, ураган» между ними уверенно ставится справедливый знак равенства, пусть и с некоторыми оговорками.
Так, на страницах книги Семеляка встречаются Леонид Федоров и Сантим из «Банды четырех» — двое совершенно непохожих музыкантов, которых едва ли застанешь за совместным прослушиванием «Гражданской обороны». Их заочный диалог — весьма забавный и точный комментарий к тому, что Летов, как говорится, у каждого свой. Эстет Федоров обстоятельно вспоминает, как мечтал перепеть леденящую душу балладу «Прыг-скок», разложил ее на ноты, долго мучился и пришел к выводу, что попросту не вытянет летовскую мелодию. Сантим же весело сообщает, как нарвался после концерта на целую армию гопников, собравшихся убивать панков, и твердо решил больше никогда не ходить на Летова.
Но в начале 2000-х и в без того пеструю толпу из нацболов и меломанов, патриотов и психонавтов проник совсем уж на первый взгляд чужеродный элемент, которых ожидаешь встретить на концертах Radiohead или Animal Collective, но никак не в слэме, где дерутся на цепях и размахивают ныне запрещенными знаменами. С ними связан один сюжет книги Семеляка, мне кажущийся весьма увлекательным.
Сейчас мы живем в потрясающее время, а точнее, безвременье, которое Уильям Сьюард Берроуз когда-то назвал голым завтраком, «застывшим мгновением, когда каждый видит, что находится на конце каждой вилки». Из 2021 года ясно, что «Афиша» пришла и ушла, оставив после себя целый класс конформистов и потребителей. Как же ей удалось «продать» своей аудитории принципиально не принимавшего душ бородача, исполнявшего старорежимные шлягеры из советских мультфильмов? Ответ Семеляк дает простой, беспощадный и, судя по всему, максимально верный:
«„Протест 1993‐го” стал возвращаться во многом благодаря скакнувшему качеству жизни — вдобавок подросло поколение, которое застало Советский Союз преимущественно в пересказах, а сидя в кафе „ПирОГИ” за тяжелым стаканом „Хугардена”, чего б не порассуждать о большом сталинском стиле? В 1993‐м революции симпатизировали с голоду, десять лет спустя — скорее от сытости».
И все же главным героем книги остается Егор Летов. Семеляк не скрывает своего восхищения Игорем Федоровичем, но и не оказывается оглушен его обаянием. Летов на страницах этой книги выписан с высочайшей степенью достоверности, что наверняка вызовет немало возмущений со стороны его коллег и фанатов. В «Значит, ураган» Семеляк разрушает многие мифы, любовно выстроенные самим Летовым и его публикой. Музыкант оказывается не таким уж чудаковатым и оторванным от жизни, как может показаться: если верить Семеляку, порой он мог быть весьма расчетливым и даже прижимистым. Например, кого-то может шокировать, что политические трансформации Летова далеко не всегда были связаны с панком и сопутствующим нигилизмом:
«Летов пару раз спьяну деловито проговаривался, что вот, к примеру, если подружиться с Зюгановым, тот, скорее всего, даст коммунистических денег на необходимую звукозаписывающую аппаратуру. А необходимое для записи нашего героя, смею предположить, интересовало несколько больше, чем вся Россия с ее прорывами».
Схожее свидетельство директора «Гражданской обороны» Сергея Попкова и вовсе звучит как неплохой анекдот: «Мы много работали с коммунистами, посмотрели на все это изнутри, и на Анпилова, и на его людей, и вообще на то, как у них все организовано. После чего Егор однажды сказал: „Ни при каких обстоятельствах им страну доверять нельзя”».
Разумеется, то, что Летов обладал довольно специфическим характером, не новость, но в «Значит, ураган» мы наконец встречаем действительно фактурно проработанный образ героя отечественного панка. Лично мне больше всего понравилась история о том, как «Гражданской обороной» заинтересовался Стив Альбини, предложивший Летову сотрудничество. «В ответ на известие Летов с прохладцей сообщил Берту [Тарасову, основателю лейбла Solnze Records ] по телефону, что, в свою очередь, готов предложить Альбини позицию бас‐гитариста, но это максимум, на который тот может рассчитывать». Конечно, звучит не слишком правдоподобно, но очень хочется верить, что так все и было.
Понятно, что мало кто мог долго выносить Летова. В народном сознании летовская скандальность плотно связана со злоупотреблением алкоголем и разнообразными стимуляторами. На самом же деле, как утверждает Семеляк, легендарные «пьяные концерты», когда Летов напрочь забывал слова и переходил на пантомиму, были скорее исключением, нежели правилом. Ну а опыты Игоря Федоровича с психоактивными веществами и вовсе были достаточно скромные, учитывая, что проводились они на фоне героиновой эпидемии, если называть вещи своими именами. И это не апология, а данность, в причинах которой стоит разобраться, прежде чем наконец признать «Гражданскую оборону» крайне токсичной группой и благополучно о ней забыть.
Главная же ценность книги заключается в разрушении самого, наверное, досадного стереотипа о «Гражданской обороне» как логоцентричной группе, музыка которой совершенно бесполезна в отрыве от текстов. Конечно, Летов был чрезвычайно одаренный поэт, создавший собственный весьма заразительный язык, однако об этом уже сказано очень много. Гораздо интереснее вспомнить о том, что Игорь Федорович был прежде всего одержим звуком и его коллекционированием, особое предпочтение отдавая психоделии, причем далеко не самой очевидной.
Вообще, в этой книге о музыканте — удивительное дело — очень много музыки. Семеляк не только перечисляет, под чьим влиянием находился Летов на разных этапах, но и воссоздает общий культурных фон 90-х — начала 2000-х, времени, когда альбомы Psychic TV или The Moon Lay Hidden Beneath A Cloud можно было купить в киоске, а фанатичные издатели продавали квартиры, чтобы выпустить любимый альбом на виниле (по крайней мере так, согласно легенде, поступил ради пластинки «Прыг-скок» Олег Тарасов). К слову, как раз на почве редкой музыки Семеляку и удалось завоевать доверие Летова: Игорь Федорович неоднократно отшивал назойливого журналиста, пока тот не догадался принести пластинки с японской психоделией.
Напоследок же хочу заметить: к Максиму Семеляку можно и нужно относиться по-разному, но у меня язык не повернется сказать что-то действительно резкое по поводу этой книги, написанной со здоровой любовью к герою, его делу и, что тоже неплохо, к себе самому. Значительная часть литературы о Летове вызывает в лучшем случае скуку, но обычно — просто чувство неловкости. Признаться, ничего выдающегося я не ожидал и в этот раз. К счастью, ошибся.
* Невероятный, но вполне реальный факт из биографии Егора Летова (см. Семеляк М. А., «Значит, ураган», М., 2021. С. 212)
Глава из книги Максима Семеляка «Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования» о лидере «Гражданской обороны»
Еще была чистая река, которая текла, никого не таясь и так стремительно, словно дело происходит в высокогорной местности. В детстве я особенно любил один дикий отрезок русла: если пойти вверх по реке (течет она с севера на юг) в правую сторону от пляжа, то метров через триста обнаруживалось место, где дно густо заросло водорослями и они вились, как волосы утопленницы. Зачарованный трепетом подводной травы, тогда, в 1983-м, я еще не догадывался, что утопленниц сплошь и рядом называют Офелиями — в картинах, драмах и даже песнях. Мне было ведомо только имя речки — Пехорка. Течение в ней всегда было довольно ураганное. Мой старший товарищ Борис Николаевич Симонов, хозяин пластиночного магазина «Трансильвания», рассказывал потом, как в детстве, летом 1960 года, тонул в Пехорке: «Тонул, но спас замминистра какого-то строительства, Николай Иванович, муж сестры моей бабушки. Как раз в день запуска на орбиту собачек — Белки и Стрелки, после моего дня рождения. Подарок не удался. Помню, как на дне я смотрел вверх и видел дрожащий сквозь толщу воды солнечный диск. И было так хорошо и спокойно… Но выдернули, пришлось заниматься черт знает чем следующие 59 лет».
Тема ухода с поверхности вообще характерна для этих мест — существовало, в частности, предание, что один из здешних прудов образовался, когда церковь со всем священнослужительским персоналом провалилась под землю прямо в процессе обряда венчания. Пехорка протекает через поселок под названием Красково. Родители снимали здесь одну и ту же дачу, у железной дороги, каждое лето с конца 1970-х и примерно до прихода Горбачева. Посреди участка росла большая голубая ель, а старый запущенный дом с запыленным солнечным чердаком окружали кусты смородины и колонии рыжих муравьев.
Красково — место с историей: тут проживали Чехов, Горький, Гиляровский, а в 1919 году группа из семи анархистов со‑ вершила самоподрыв на одной из дач. С 1961 года — ровно после инцидента с тонущим в реке Симоновым — Красково получило статус поселка городского типа.
В прохладное андроповское лето 1983 года по моим детским меркам ничего сокрушительного не происходило: по телевизору показывали шведский мультфильм про Бамси, самого сильного медведя в мире, и в который раз крутили «Четырех танкистов и собаку». Мама ездила с дачи в Москву на кинофестиваль смотреть фильм «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю» с Альберто Сорди и Моникой Витти. В дождливые дни слушали «Римскую империю времени упадка» Окуджавы, а вечерами смотрели фильм «Карусель» с Нееловой и Будрайтисом. На участке росли орехи и вишни, в подвале жила значительных размеров крыса — иногда она выходила на кухню. Возле Пехорки пасся огромный бык, которого почему-то назвали Мишкой. Я носился по берегам и полянам с самодельным сачком в поисках бабочек. Их в Красково было не то чтоб много, поэтому я в основном штудировал тяжелый чешский том «Иллюстрированной энциклопедии насекомых», на фоне которого энтомо‑ логический материал Подмосковья казался бледной копией жизни. Но в том году мне удалось поймать довольно редкую для этой местности переливницу. К нам на участок залетел пчелиный рой, и бабочка, покружив немного, уселась прямо на него. Чтоб не растревожить пчел, я попробовал аккуратно зачерпнуть ее сачком, но вышло слишком неловко и я сломал ей крыло.
Недалеко от реки, на песчаном косогоре, поросшем со‑ снами, располагалась пивная. Я изредка заходил туда в компании разных заезжавших погостить взрослых, чтобы получить неоценимые части воблы — икру и пузырь. Больше минуты я был не в состоянии там провести, пивная казалась мне чем-то нереальным, вратами в неизбежный ад будущей жизни — просоленный, кисло-пропитой, чудовищно душный и тем не менее смутно желанный.
Немецкий теоретик и утопист прошлого века Эрнст Блох, создатель так называемой философии надежды, оперировал, в частности, категорией «еще-не» и в качестве пояснения оной использовал как раз образ пивной: мы должны жить предвкушением такой пивной, которая еще даже не построена. В ожидании подобной постройки мы пока пребываем в ре‑ жиме малых дневных мечтаний (kleine Tagträeume). Дневная мечта заведомо шире ночной грезы, так как напрямую открыта миру и, кроме того, лишена назойливых психоаналитических двусмысленностей. Малое дневное мечтание о лучшей и высшей жизни сопряжено с состоянием рассвета — это движение из вечерних сумерек в утренние, туда, где нас поджидают настоящие бабочки, ну и залитая лучами солнца пивная на песчаном холме. (Немцам той эпохи вообще свойственно использовать алкогольные образы; так, Хайдеггер утверждал, что научное принуждение состоит в том, чтобы отказаться «от наполненной чаши вина» и поставить на ее место полое пространство.) Кроме того, дневной мечтатель, по Блоху, не одинок, он ищет других таких же, так как его мечта может передаться им. Блоховская философия надежды предполагает, что все главное не в начале, а впереди; рай не бывает потерянным, но только обретенным; мы никогда не должны возвращаться и оборачиваться, но только идти вперед по течению реки в некое другое и будущее Красково, где, наверное, вообще не надо будет помирать. «Мы живем из самих себя наружу» — так писал Эрнст Блох.
В том же 1983 году в Краскове, у своего старшего брата Сергея, жил Игорь Летов, который через год соберет группу под на‑ званием «Гражданская оборона» и еще до конца этого десятилетия успеет популярно объяснить в масштабах всей страны, что значит жить из самих себя наружу — «извне», «снаружи всех измерений», «сквозь дыру в моей голове» etc. Летом 1983 года ему было 18 лет. Мне, соответственно, восемь (у нас дни рождения в сентябре с разницей в пять дней). По свидетельствам Гиляровского, в конце XIX века Красково имело репутацию места вполне разбойничьего и особо отличившихся высылали с берегов Пехорки в Сибирь — так что пребывание здесь Летова можно счесть иронической инверсией. Кроме того, если верить опять же Гиляровскому, Чехов написал «Злоумышленника», наслушавшись рассказов красковского мужика, который действительно свинчивал гайки с желез‑ ной дороги, мало заботясь дальнейшей судьбой проходящих поездов. Этим событиям вполне вторит прямодушный летовский стих: «Ротовым отверстием издавайте протяжные звуки поезда, который устал от ржавого здравомыслия рельсов, поезд с моста п**дык!» «Справедливое наказание за прогулку по трамвайным рельсам» тоже, в общем, не лишним будет упомянуть.
Я всегда пытался понять, в какой момент все стряслось и сработало. Моя история отношений с музыкой «Гражданской обороны», в общем, совершенно типическая, подобных опытов, очевидно, тысячи: когда тебе 15 лет и на фоне вконец расшатанного государства тебя вдруг накрывает из магнитофона столь необузданным криком, матом и панком, словно все во‑ круг вообще в последний раз, — тут устоять сложно. Но мне всегда казалось, что организм к этому крику, мату и панку был как будто подготовлен заранее — и дело тут не в перестроечной хаотичности, не в пубертатной восприимчивости, не в картинном андеграунде, не в общем запределе-беспределе и уж точно, как выразился бы другой автор, не в старом фольклоре и не в новой волне (а Летов, в общем, воздал изрядное должное последним двум жанрам).
Я думаю, для меня все началось с тех самых дневных ожиданий в Краскове. Едва ли бы столь проникновенный (и, главное, до сих пор обновляющийся) культ, какой почти сразу возник вокруг фигуры Егора Летова, мог быть об‑ условлен исключительно музыкальными фантазиями, метафизическими выкладками и разного рода историческими совпадениями. Вероятно, причина в том, что Летов работал с куда более глубинными и досрочными обязательствами: подноготный атавизм панк-рока и прочие шумные формальности — это более поздние наложения. Корни «Гражданской обороны» и ее амбулаторных миражей («Детский доктор сказал: «Ништяк»») уходят куда-то в дорок-н-ролльную почву, к первичным огорчениям и безвинному гневу. Впрочем, апелляция к детству — это слишком затасканный метод; интереснее думать в другую сторону. О том, как энергия «Обороны» работает в построк-н-ролльном режиме, когда активная фаза обожания давно пройдена по обычным возрастным резонам. Я помню свою реакцию на альбом «Мышеловка» в 16 лет — но в 46, когда вроде бы отпали все необходимые реалии и порывы, я по-прежнему на нее реагирую, и не факт, что моя новая реакция слабее. Тридцать лет назад эта «Мышеловка» была мне скорее велика — теперь, пожалуй, маловата, но суть в том, что ее ажитация до конца не выветривается. С годами она как будто принимает новую, не вполне еще осознанную форму, и дневные мечтания становятся больше похожи на сумеречные реминисценции. Егор Летов подхватил и озвучил вещи, которые не с панка начались и не криком «хой» закончатся. С этой орбиты не соскочишь (может быть, и к сожалению) в силу возраста или тотальной смены жизненных декораций. Поэтому его советскую популярность нельзя списать на момент времени, равно как и нынешнюю востребованность — на некую общую ностальгию по подлинности. «Просто все уже было», — раздраженно вопил он сам в 1990 году, но не предупредил тогда, что это работает и в другую сторону: просто все еще будет, подобно тому как задолго до всякого панк-рока существовала железнодорожная станция под названием Панки, которую непременно проезжаешь на электричке из Москвы в Красково или наоборот. И будет, по некоторым ощущениям, существовать впредь.
В 1983 году наш поселок не отличался особой плотностью населения, людей было едва ли больше, чем бабочек. И мне теперь кажется, что-то ли у пивной, то ли на берегу вихревой Пехорки, то ли на станции я мог встречать странного молодого человека в очках, смахивающего на одного из тех анархистов, что взорвали себя на даче. Воспоминание, конечно, смутное, как дрожащий сквозь толщу воды солнечный диск над Пехоркой. Ну да что теперь сомневаться — конечно, я видел его. Просто все уже было. Сломанное невзначай крыло переливницы вполне по науке обязано было привести к урагану в совершенно иной сфере.
Совсем недавно я узнал, что Игорь Летов тоже собирал в детстве бабочек.
«Он не был над схваткой, он себя ощущал схваткой»: фрагмент из книги «Значит, ураган» о Егоре Летове
По задумке журналиста Максима Семеляка, эта книга должна была появиться еще тринадцать лет назад, причем писать ее он планировал вместе с Летовым, а не о нем. Но обстоятельства сложились иначе. «Значит, ураган», новинка издательства Individuum, — это не биография кумира, а попытка лирического исследования того, как песни ГО повлияли на целые поколения. Мы выбрали из книги «детский» фрагмент: о пацанах, которые устроили Летову литературный допрос в метро, о девятилетнем панке, сражавшемся на его концерте за свой прикид, и о том, почему «Гражданская оборона» — вообще исключительно детский феномен.
Летов еще в 1990 году делил свою публику на три сегмента: гопников, эстетов и «своих». Последних было совсем мало, а эстеты в этой иерархии были едва ли не хуже гопников — что, в общем, и привело его в итоге на соответствующую сторону баррикад в октябре 1993 года.
Несмотря на заборные надписи и народную молву, ГО по смыслу оставалась топливом одиночек. Для умирания не собираются вместе, как говорят французы, к которым он не поехал. Другое дело, что таких одиночек было много и слушали его самые разные люди и персонажи.
Берт Тарасов рассказывает: «Искал я себе соседа в коммуналку: запостил объяву в фейсбук, нашелся желающий жить в центре чел. Две ходки, 12 лет по зонам, весь в тату правильных — и на коленях звезды, и на плечах, свастики-гитлеры, ну настоящий разбойник. При этом вся дискография „ГрОб Рекордс“, говорит, у него в лослесс-формате, все знает и правильно, на мой взгляд, трактует. Пообщались — заезжай, говорю… Проходит где-то полгода, и вдруг взбрело мне в голову залезть на мой аккаунт в ЖЖ, где я лет пять, наверное, и не был. Долистываю до топового моего поста „Летов умер“ — 168 комментов на тот момент — и вдруг гляжу: знакомая аватарка с Серафимом Саровским восьмым комментом идет. Зову соседа — подходит-смотрит: „Ну да, это я в зоне сидел и в ЖЖ общался с людьми“».
Собственные его хождения в народ часто носили комический характер. Как-то в конце 1990-х Летов поехал на метро до станции «Красногвардейская», и в вагоне его обступила толпа детей от 10 до 15 лет и немедленно устроила ему допрос с пристрастием на тему такого романа Юкио Мисимы, которого даже он не читал. «Оборона», кстати, вообще во многом была (и остается) детской темой.
Сергей Попков вспоминает: «Был концерт в Тель-Авиве, по-моему, самый первый. Егор уже вышел играть, и тут я вижу, что на входе кутерьма с охранниками. Я подхожу, а они возвышаются над мальчиком реально лет девяти. Он весь в коже, какие-то шипы, напульсники. Они его отказываются в таком виде пропускать со всем его железом, а он страшно, по-детски, ревет, размазывая слезы по лицу, не желая расставаться с прикидом. В результате я взял у него эти цацки на хранение, и он спокойно прошествовал в зал».
В 1998 году на концерте в «Крыльях Советов» Егор в первый и последний раз решил совершить акт стейдждайвинга. Приглядевшись к толпе, он рассудил, что безопаснее будет занырнуть в тот сектор, где преобладали, скажем так, панкессы. Расчет не оправдался.
Одна из девиц намертво взяла его за шею борцовским хватом, а остальные принялись раздирать одежду, включая подаренную Э.В. Лимоновым майку с портретом Че Гевары. Охранники, в свою очередь, потащили его на сцену за ноги, в результате чего лидеру прославленного коллектива едва не оторвало голову.
В 2000 году, после задержания Егора на границе Латвии и последующей депортации, сюжет об этом показали по ТВ-6. На следующее утро Летов пошел в Омске покупать «Спорт-экспресс». Продавщица в киоске, куда он наведывался годами, опознала его как лицо из телевизора. С того дня он стал ходить за «Спорт-экспрессом» в другой и более далекий во всех отношениях киоск.
Читайте также
Когда вышел альбом «Реанимация», то текст басни «Беспонтовый пирожок» в буклете был атрибутирован как народный, в то время как сочинил его точно Егор. Впрочем, народные отголоски в ней, безусловно, присутствуют — так, в частности, на беспонтовость купленного по случаю пирожка указал Жека Колесов (правда, в его версии фигурировал колобок), а историческая фраза про народ, которую потом слямзил Шнуров, принадлежит гитаристу Чеснакову.
На мой вопрос об анонимном статусе Летов усмехнулся-отмахнулся, это, дескать, чтоб не обижались на строчку «Любит народ наш всякое говно». При этом буквально в тот же день он мне со вздохом по какому-то другому поводу пожаловался: страна у нас говно и народ у нас дрянь.
Кирилл Кувырдин вспоминает: «Я случайно встретил его в метро: он меня не видел и шел один в надвинутой на нос кепке, в черной куртке. Это был совершенно другой персонаж — и не сценический, и не домашний, а еще некто третий, специально для существования во внешнем мире».
У Летова был хронический страх перед превращением в субъекта массовой культуры. Но против того, чтоб стать частью культуры народной, он не возражал и многое для этого делал. Просторечия и всякий сказовый лад вполне были его стихией, причем не только в песнях. Он любил вместо «разозлился» говорить «осерчал», вместо «одежды» — «одежа», жаловал футбольное словечко «щи» и называл поезда паровозами.
Собственно говоря, «Егор» был не единственным вариантом псевдонима — рассматривался также и Степан, в связи с чем ономастическая история русской рок-музыки имела шанс пойти по другому руслу. Интересно, что летовский тезка Тальков еще в 1980 году сочинил трилогию про старого большевика под названием «Дед Егор». Нелегко представить, что было б, доживи Тальков до событий 1993 года — и что бы он как виднейший на тот момент представитель патриотического музыкального лагеря сказал по поводу движения «Русский прорыв».
Песни «Гражданской обороны» нуждались в значительном кредите доверия — сама их техническая и эмоциональная уязвимость по контрасту требовала валового человеческого участия. Весь смысл и замысел их самоуничижения и самоедства был сопряжен с самой что ни на есть наглядной агитацией и пропагандой. Чем хуже, тем больше.
У Летова в итоге получилось стать популярным и посторонним одновременно — что, очевидно, и являлось целью. Образно говоря, он работал с переходными глаголами, то есть предполагающими воздействие на предмет и переходящими на личность: у него был отличный навык мозгодуя. Наждачною бумагой приласкайте сердца.
Олег Коврига размышляет: «Вот почему Силя, например, не стал народным автором, а Летов стал? В Летове изначально была какая-то попсовость, мелодичность, что, в сущности, хорошо. Не могу для себя объяснить… он интеллигентный человек, которого я понимаю, и он гений, конечно. Но Янка была родная, а он — нет».
Он — нет. Внутри «Гражданской обороны» при всей ее прямолинейности всегда находился очаг даже не юродства, но какого-то несговорчивого лукавства. Осознанная вшивость звукоизвлечения была неплохим методом вербовки. Люди принимали все спетое и сыгранное за чистую монету, а монетка, как и было сказано, падала третьей стороной.
Может быть интересно
Вспоминает Игорь «Джефф» Жевтун: «По большому счету, Егор счастливым был только в детстве — а так-то он был очень одинокий, грустил и постоянно переживал за что-то неведомое. Еще он бывал счастлив в процессе записи, для него счастье было в труде. Он часто говорил про праздник, но большинство понимали под этим безудержное веселье, пляски и алкоголь. А он имел в виду что-то вроде „на работу как на праздник“. Для него деятельность была счастьем, а делал он по преимуществу то, что хотел.
Вот есть советский сериал „День за днем“, там Грибов говорил: „Что такое работа без оплаты? Это творчество“. Летов всю жизнь менялся, но я не думаю, что он специально искал этих перемен — скорее его меняли внешние обстоятельства. В 1993-м он изменился по политическим соображениям, после 1995–1996-го — от активного воздействия веществ и алкоголя. Всегда были внешние воздействия, а не то, что он придумал себе в голове. Когда ехали с похорон Янки, я помню, Манагер о чем-то спросил его, ну так, по старинке, безобидно — а Егор ответил: нет, я теперь стал совершенно другой».
Летова положено считать автором правдивым и сущностно честным — в общем, по заслугам. Война была его излюбленной метафорой, а сам он слыл почти штатным певцом пограничных состояний и несмываемых противоречий. Но помимо этого он был большой стилист. Хиты «Все идет по плану» и «Про дурачка» — это стилизации. Песню, например, «Поймали в мешок золотой огурец» сложно назвать содержательно правдивой, но звук и интонация — предельно жизненны. Я уж молчу о том, что композицию «Общество „Память“» иные и в XXI веке принимали как написанную от первого лица (и среди них были не петры андреевичи, а вполне себе магистры радиовещания).
Сила Летова по большому счету — не в правде (ГО определенно не саундтрек «Брата-2»), а в сокрушительном правдоподобии. Кажущийся реализм его песен на самом деле существует для прикрытия (и одновременно приманки) того, что руками-не-потрогать-словами-не-назвать. Все тайны бытия в двух-трех мирских и матерных минутах.
Его становым девизом принято считать фразу «Я всегда буду против». Но для понимания «Гражданской обороны» важнее целеполагающая сентенция с альбома «Некрофилия», не входящая в списки хитов и почти не исполнявшаяся на концертах: «Мне придется выбирать». «Я всегда буду против» — это указательный знак. «Мне придется выбирать» — очертание маршрута, который еще не проложен (как у Блоха, о котором мы говорили в первой главе).
Высшая точка выбора — это война, о которой он постоянно твердил. Но, по-моему, для Летова война не ограничилась двумя сторонами конфликта. В ней был третий элемент — как раз элемент выбора и перехода на ту или иную сторону. Егор и жил категорией этого перехода, своеобразным антинейтралитетом, на основании которого формировалась свобода.
Процесс неостановимого выбора давал ему возможность находиться снаружи измерений и переходить, например, от условного антикоммунизма к абстрактному коммунизму без каких-либо потерь для собственного творчества. Он не был НАД схваткой, он СЕБЯ ощущал схваткой. Именно поэтому для него поражение и равнялось торжеству, и солнечный зайчик из «Моей обороны» имеет двойственную природу: то ли это хрусталик заключенного в одиночной камере, то ли луч гиперболоида, пляшущий по анилиновым заводам.