психиатру ум не нужен читать
Психиатру ум не нужен читать
Записки психиатра (сборник)
Записки психиатра, или Всем галоперидолу за счет заведения
Есть мнение, что не человек выбирает специальность, а очень даже наоборот. Мнение интересное, но, на мой взгляд, оно несколько попахивает фатализмом и умаляет роль личности в истории, пусть даже это история болезни. Все-таки приятно тешить себя иллюзией свободы выбора, будь то выбор профессии или спутницы жизни. Ладно, согласен, со вторым я чрезвычайно самонадеян и нагло себе льщу, но профессию выбрал сам и только сам. Собственно, выбор окончательно сформировался (кристаллизовался, как сказали бы коллеги) к четвертому курсу, когда начался цикл занятий по психиатрии. Все сошлось воедино: и тематика предмета, и характерологические особенности учителей, и особая харизма самой психиатрической больницы, раскидавшей свои корпуса среди вековых деревьев Томашева колка – некогда деревни, ныне одного из районов Самары. Логика и холодный расчет тут и рядом не стояли. А потом был шестой курс, когда более половины всех занятий у нашей особой группы приходилось на психиатрию. А потом – собственно интернатура, которую мы проходили вместе с будущей женой (ни разу не хотевшей стать психиатром, но, поскольку с инфекционистами не вышло, то почему бы и нет?). Интереснейшие и умнейшие преподаватели и врачи, атмосфера старых корпусов (в некоторых сохранились еще те, столетней давности дубовые двери и окна со стеклами в палец толщиной и с отдельной клетушкой для керосиновой лампы между рамами), неповторимая логика и философия предмета – боже, как все это было интересно!
А потом – другой город, другая больница. Дом у шоссе, тогда еще новенький, пахнущий краской, побелкой и свежепостеленным линолеумом. Больничный комплекс, включающий в себя все, что нужно для автономного существования: поликлинику, дневной и круглосуточный стационары, лечебно-трудовые мастерские и даже спецбригаду – этаких гренадеров в белых халатах с бесконечно добрыми лицами. И пара санитарных машин – «барбухаек» для комплекта. И вот уже пятнадцать с хвостиком лет нашей работы здесь. При таком стаже работы кажется, что почти миллионный город отличается от деревни только этажностью застройки и временем на проезд из конца в конец. Стоит же зайти на рынок или просто прогуляться по улице…
– Здравствуйте, как самочувствие? Таблеточки пьете? А отчего вас так долго на приеме не было? Непорядок…
Специфика заболеваний и особенности оказания помощи, порой недобровольной, отгораживают психиатрию стеной недосказанности и таинственности, местами переходящей в паранойяльную озабоченность, с теориями заговора и пугалами карателей от медицины по одну сторону регистратуры, и особым прищуром, с понимающим покачиванием головы – дескать, идейки у вас, батенька, того – по другую. Хотелось бы, чтобы эта книга помогла хотя бы отчасти преодолеть это отчуждение и недосказанность, приподняв завесу тайны над психиатрической кухней. Если нет – опять же, ничего страшного: пугало – тоже имидж.
P. S. Все имена действующих лиц изменены. Любые совпадения прошу считать случайными.
Психиатрические больницы могут располагаться либо в черте города, либо за оной. Причем старые больницы, на мой взгляд, чаще строились все же вне городов. Гатчинская, Калужская, Самарская (когда она строилась, Томашев колок был еще колком[1], а не городским районом), Ульяновская Карамзинка… Эта изоляция пациентов от горожан была на пользу как тем, так и другим. Наша психбольница тоже вначале была у черта на куличках, но потом чью-то голову посетила идея – и ее тогда не сочли бредовой, – что сему заведению самое место на стыке районов. С одной стороны, и медперсоналу на работу ездить недалеко, и больного можно быстро доставить. С другой…
Забрав на очередном вызове буйную пациентку, машина взяла курс на дурдом. Всю дорогу санитары предпринимали безуспешные попытки хоть как-то ограничить метания дамы по салону, потому что вязки, понадеявшись друг на друга, с собой не взяли. Для тех, кто не в курсе: вязки – это несколько метров фланелевой ткани, сложенной и простроченной в виде толстого жгута. Они заменяют такую полезную, но ушедшую в историю вещь, как смирительная рубашка – считается, что этот пережиток темного прошлого позорит психиатрию как отъявленно гуманную специальность и унижает пациента. Ага, а вязки его возвеличивают чрезвычайно. Фельдшер решил, что без пары кубиков аминазина[2] тут никак, набрал шприц, промолвил: «Иншалла, мля», – и влился в коллектив. Теперь один из санитаров пытался удержать больную за руки, другой – за ноги, а фельдшер – оголить ей зад и сделать целебный укол. Игла пронзила мягкие ткани, даму обуяли изумление и душевный трепет, и негодяи мужского пола разлетелись в стороны, аки ласточки (есть, есть женщины в русских селеньях!). В этот самый момент машина вильнула, даму качнуло, она угодила голой попой с победно торчащим из нее шприцем аккурат в открытое бортовое окошко и на некоторое время в нем застряла. Все бы ничего, но в полдень на шоссе очень оживленное движение. «Уазик» с красующейся в окне задницей, увенчанной воткнутым в нее шприцем, гордо обошел строй троллейбусов, автобусов и маршруток (мигалки, сирена, расплющенные о стекла губы и носы благодарных зрителей) и свернул во двор психдиспансера. Занавес, аплодисменты.
Множество инструкций написано на тему, как себя вести в случае, если вас захватили в заложники. Все они настолько же интересны, насколько малополезны. Прежде всего, редко кто читает подобную писанину именно как руководство для личного пользования – вот, мол, как стану заложником, как блесну знаниями, как поставят мне пятерочку! А оказавшись в реальной ситуации, опять же мало кто сумеет, как положено по инструкции, взять себя в руки, проявлять спокойствие и… что там далее по пунктам? Главное, не перепутать.
Дело было зимой. Снега по области выпало не просто много, а ОЧЕНЬ много. Придя утром на работу, я долго в одиночестве бродил по поликлинике, поскольку сам с грехом пополам добрался на машине, а остальные либо еще ехали в чрезвычайно метеозависимом общественном транспорте, либо до сих пор откапывали свои авто. На очередном витке по коридору меня на хорошей скорости обошел парень в трусах. Собственно, больше на нем ничего и не было. Подлетев к выходу, он попытался в прыжке высадить плечом дверь, но та оказалась крепче. Саданув в нее еще разок, он нахмурился, задумался на пару мгновений, а затем осторожно потянул за ручку на себя. Дверь открылась. Парень с секунду что-то осмысливал, а потом выскочил на крыльцо и рванул по сугробам аки козлик, только его и видели. Выяснять, из какого отделения он сбежал, долго не пришлось: уже через несколько минут по его следам с матюгами пробежали санитары. Как и следовало ожидать, план-перехват результатов не дал. Спецбригада, не успевшая откопать свою барбухайку из-под снега, участвовать в погоне категорически отказалась. А вскоре в приемном покое раздался телефонный звонок. Звонили с поста ГИБДД (это всего в километре от нас по шоссе), просили «забрать своего нудиста».
Как выяснилось позже, наш спринтер просек, что по таким сугробам ему далеко не уйти, да и прикид не по сезону, и выскочил на шоссе голосовать. Причем выскочил в буквальном смысле, как чертик из табакерки материализовавшись перед мирно едущей «десяткой», и, широко расставив руки-ноги, вынудил водителя остановить машину. Представьте себе состояние человека, который едет себе на работу, никого не трогает, плавно переходит в бодрствующий режим, и тут – на тебе, получи, фашист, гранату от советского бойца! А наш пациент, недолго думая, открыл дверь, прыгнул в машину и серьезно так сказал: «Гони, мол, до Уругвая!» Пришлось подчиниться. Спасительный план возник у водителя на подъезде к посту ГИБДД.
Психиатру ум не нужен читать
Прибывшая спецбригада застала чуть было не обманутого мужа посреди останков трех телевизоров, с молотком в руке. Он непрестанно матерился и метался между тремя кинескопами, призывая, чтобы «долбаный наперсточник» вылез и имел с ним разговор, как мужчина с мужчиной.
Ехать в больницу Виталий долго не соглашался, громко и нецензурно сомневаясь в супружеской верности своей половины. Пришлось привести три убойных аргумента: жену уговорили прокатиться до приемного покоя, супружеский долг она простила, а кинескопы снесли вниз, к подъезду, вдруг кому из женщин пригодятся?
На мой взгляд, авторы сюжетов для фантастических триллеров и боевиков совершают в поисках подходящего материала фатальную творческую ошибку. Вместо того, чтобы использовать свой палец как объект сосательно-мыслительного рефлекса, им бы посетить ближайший психдиспансер. Нет, не с целью поправить психику, истерзанную поисками сюжета особой чудесатости, а с целью эти сюжеты насобирать. Поверьте, оно того стоит. Как-то раз к нашему приятелю Денису Анатольевичу пришел давнишний пациент: черт-те сколько лет на учете, куча госпитализаций в прошлом, более-менее стабильное состояние в последние лет семь, на прием ходит, как зять на именины к теще — без фанатизма, но регулярно. В качестве гаранта психического благополучия раз в месяц делает инъекцию пролонгированного препарата — в общем, жизнеутверждающая психиатрическая рутина.
На этот раз Алексей (пусть его будут звать так) имел озабоченный вид.
— Что случилось, Алексей?
— Тут такое дело, доктор… Инопланетяне в гости прилетали.
— Так ты теперь счастливый контактер? Будешь интервью давать в те передачи, где платят больше?
— Хрен им, а не передачи! Я на них в милицию заявление напишу, пусть им галактические братья по разуму потом эти передачи на зону возят!
— Да чем они тебя так расстроили?
— Да одно название, доктор, что инопланетяне. Ворье, блин, такое же, как и здесь.
— Неужели уворовали у тебя что ценное? Ты ж гол как сокол, тебе, чтоб было что красть, сначала надо что-то подарить.
— Обижаете, доктор. Конечно, пенсия у меня не ахти, но в потребительской корзине, кроме собственных яиц, кое-какая копеечка все же остается. Они, гады, сперли у меня аж сто тридцать рублей и проездной.
Доктор честно попытался представить себе граждан альтернативной цивилизации, гудящих в его родном городе аж на сто тридцать рублей и катающихся на общественном транспорте с проездным наперевес. Потом столь же честно попытался забыть эту душераздирающую картину вкупе с вереницей бредущих сдаваться в дурдом контролеров.
— Леша, скажи честно: ты телегу в милицию уже написал?
— И не пиши. Я тебе сам возмещу ущерб и куплю проездной. Мне только переписки с милицией не хватало. Опять же, перед братьями по разуму как-то неловко — обеднели, измельчали. Ну да ладно, не всем же на Илюмжинова попадать.
— А кто вернет мне подорванное здоровье?
— Ты что несешь, Алексей? Ты что, пил с ними?
— Нет, доктор, вы же знаете, я не пью, мне нельзя, проще сразу прийти и сдаться. Я про другое. Эти гаденыши заразили меня космическими глистами.
— Леша, можно я не буду уточнять, как именно происходил процесс?
— Да ладно, доктор, какие секреты, вы для меня как батюшка в церкви, только креста на вас нет, и курите не ладан, но как спросите чего — все как на исповеди. Они их мне на зубную щетку насыпали, а я только потом спохватился, когда было уже поздно, и во мне обосновалась инопланетная жизнь.
— И как инопланетная жизнь проводит время?
Надо сказать, что инфернальная тематика с ее картинами Страшного суда, мучений грешников и прочих ужасностей будоражит пытливые умы не одного поколения. Тут действительно широкий простор для совместных прогулок воспаленного воображения и распоясавшегося подсознания, с итогом многократного овладения одного другим в виде эпических саг, картин, поэм, фильмов и прочих страшилок. Анекдоты не в счет. А уж если за дело берется разум, изначально пребывающий в своей, особой реальности…
Игорь (назовем его так) регулярно ходит на прием. Кого-кого, а его убеждать в необходимости лечения не нужно. У него есть выбор: или он пьет лекарства и ночами просто спит, или…
Началось все лет десять назад, когда ему во сне явился кто-то из низших демонов — мол, не того ты, брат, полета птица, чтоб за тобой ангел утренней звезды лично мотылялся, — и устроил ознакомительные покатушки по адским областям. По всем, которые можно было за ночь осмотреть и даже немного продегустировать. Наутро Игорь проснулся в поту, на мокрой простыне, весь словно побитый и местами даже понадкусанный, с четкими воспоминаниями о головокружительных похождениях и напутствием: «До следующей незабываемой ночи, мой грешный друг», — в ушах.
С этого момента жизнь парня утратила обыденность и стройность своего течения и стала более похожа на приключения шпиона-засланца: днем — родной завод и до слез любимый конвейер, ночью — «Ну надо же, кто бы мог подумать, что тебе так понравится! Что бы такого тебе сегодня показать?» Мало того, теперь перед каждым головокружительным низвержением в нижние миры (а в том, что их много, у Игоря больше нет никаких сомнений) несчастному работяге устраивали урезанный вариант страшного суда — так, в виде ужасненького заседания, очередная серия. Там ему припоминали какой-нибудь грешок, вроде того, сколько раз и в каких любопытных позициях он тайно возжелал своего мастера смены за такой идиотский график работы и такое начисление зарплаты. Потом следовал приговор, и ночные похождения имели умопомрачительное продолжение, уже с оттенком некоего извращения и с очередной мощной дозой адреналина, тестостерона и матерных эпитетов всему происходящему.
Игорь честно пытался исправить положение. Он ходил в церковь (издевательское хихиканье на очередном заседании и реплики мелких бесенят из зала с советами, ЧТО надо курить вместо ладана и куда вставлять свечки), к экстрасенсам (гомерический хохот после каждого визита, и меткая, исчерпывающая, но исключительно нецензурная характеристика очередного астралострадальца), даже к шаману вуду (рыдал и бился в истерике весь адский коллектив — теперь, мол, известен секрет отбеливания не только ануса, но и негра целиком). Пытался не спать, но на четвертые сутки черти явились на завод и засели в бытовке — мы, мол, не гордые, здесь подождем.
Наконец Игорь пришел туда, куда намеревался идти в последнюю очередь. Вопреки опасениям, никто не стал хватать его под белы рученьки и не делал неприличных предложений вроде полежать. Выслушали, расспросили про детство и юность, поболтали за жизнь и поинтересовались, как он отнесется к перспективе попить лекарства. Долго? Ну, всяко дольше пары недель, так ведь и адским туристом он заделался уже давно, скоро почетным гастарбайтером станет. Нет, не наркотики, окстись, родное сердце, к наркотикам ты опоздал, гашишем да опием лечили в девятнадцатом веке. Ну, кому золотые времена, а кому так и не очень; ты бы к стоматологу тогдашнему сходил, вполне так инфернальненько.
Где-то к третьей ночи с начала приема лекарств десцендум ад инферум [Нисхождение в ад (лат.).] прекратилось, уступив место крепкому сну. Несколько раз, к вящей радости соскучившихся демонов, Игорь прекращал пить таблетки — мол, я ведь не хроник какой-нибудь, я справлюсь сам. «Правильно-правильно, мы тебе еще не все показали», — подбадривали адские обитатели, и желание экспериментировать с внутренними резервами и силой воли проходило как-то само собой. Все же ночью лучше просто спать.
На этот раз экипаж барбухайки прибыл в отделение милиции, поскольку получасом ранее оттуда позвонили и убедительно просили «забрать вашего архаровца, пока он не распугал всех приличных хулиганов, наркоманов и охламонов».
Эдик не был оригинален в выборе средства постижения дао. Зачем торить высокогорные тропы в поисках просветления, зачем созерцать пупок в ожидании сатори, когда можно сгонять проторенной тропой по маршруту диван — магазин, взять аквавита квантум сатис [«Живая вода» (шутливо о крепком алкоголе) в нужном количестве (лат.).] и созерцать телевизор до полного взаимопонимания и обоюдоуважения с внезапно подобревшей реальностью. Комменты жены не в счет — она тролль хоть и злобный, но свой, родной, время от времени любимый.
Как это часто случается, вначале была успешно преодолена точка беспохмельного пробуждения, затем началась увлекательная погоня за ускользающей, игриво покачивающей всеми полусферами, хмельной эйфорией, которая плавно перешла в исполненный некоторой озабоченности бег от угрюмо-небритого, в бурке и папахе, похмелья — не ровен час догонит и овладеет… А потом жена сказала свое аргументированное домашней утварью «нет». И так три дня.
На четвертый день, выйдя на балкон, Эдик долго вглядывался в припаркованные внизу машины. А чуть позже пригнулся, слился с архитектурой и стал напряженно вслушиваться. Так и есть. ОНИ ВСЕ приехали за женой. А ведь он говорил, он предупреждал: длинный язык — быстрый кирдык. Видимо, где-то наболтала лишнего, а может, даже и поцапалась с кем (что неудивительно, при ее-то идиотской манере считать мужиков тупиковой ветвью эволюции) — и вот он, результат. Сейчас ее будут убивать. Сидят, обсуждают. Кто на стреме, кто будет штурмовать, кто соседей отвлекать, кто расчлененку в пакетах выносить. И ведь как все складно продумали! В одиночку не отбиться.
Увидев новоприбывших в белых халатах и с добрыми, понимающими лицами, страдалец понял, где он сейчас может оказаться. Перспектива оставить жену в одиночестве разбираться с бандитами его вовсе не обрадовала, и он решил, что фиг с ними, со змеями, если эти идиоты в погонах решили завести служебный серпентарий, то это их личное дело, а он и виду не подаст. Поэтому в беседе с медперсоналом Эдик был напряжен, но очень корректен, все время косился на пол и поджимал ноги, но наличие змей (еще и издеваются, сволочи, одна чуть в штанину не залезла, гнездиться вздумала) упорно отрицал. Пока у доктора не возникла интересная, мать его, идея.
Наклонившись к полу, доктор подцепил змеюку пожирнее и кинул ее Эдику: лови, мол. Прыжку Эдика позавидовал бы вратарь любой сборной — если бы было принято бросаться ОТ мяча. Сочтя пробу со змеей положительной, экипаж барбухайки распрощался с повеселевшими милиционерами и под белы рученьки свел товарища в машину.
В наркологии («Ой, ты снова к нам, а ведь только четыре месяца прошло!») Эдуард уже особо не стеснялся: давил гадов, щелчками сбивал с себя лягушек — все равно спалили. Ладно хоть в милиции обещали обеспечить жене огневую поддержку.
На битву со злом взвейся, сокол, козлом
Не устаю повторять, что вопросы самокритики и самоконтроля — это те якоря, что не позволяют увлечь корабль нашего сознания в открытый океан безумия. Червь сомненья, что точит изнутри и зудит — мол, что же ты, идиот, творишь? — на самом деле зачастую просто змей нашей мудрости, которого плохо кормили и часто били по голове. Впрочем, даже такой полузадушенный внутренний критик лучше, чем полное отсутствие вопросов к себе. Особенно если оное сочетается с горячей убежденностью в чем бы то ни было.
Валерий (допустим, его зовут так) родился и вырос в селе, затерявшемся среди поволжских степей. Особенности генотипа, простая, но здоровая пища и ежедневный труд, составляющий большую часть местного расписания дня, обеспечили ему внушительные физические данные. Ум молодого человека пытался ответить на множество постоянно возникающих вопросов, порой находя совершенно неожиданные ответы, что несколько отдалило Валеру от других, менее замысловатых сверстников, хотя и не сделало его в полной мере белой вороной. Не бывает в деревне белых ворон с таким разворотом плеч, и странных тоже не бывает; так, максимум — альтернативно и нестандартно мыслящие.
Видимо, есть какая-то особенность, нечто неуловимое, что витает в воздухе отчизны и заставляет задавать себе вопросы, исполненные глубокого философского смысла, вроде «какого рожна?», «кто виноват?» и «что делать?». Вот и Валерий не смог увернуться. Следовало бы ожидать, что сложные вопросы, возникшие у человека с особенным мышлением, дадут невообразимо замысловатые ответы. Ничего подобного. Ответ на все вопросы явился в виде внутреннего голоса, который зазвучал под сводами черепа, сложив разрозненные фрагменты картины мира в кристально ясный образ.
Итак, благородная цель была поставлена, средства для ее достижения найдены, осталось всего-то ничего — найти адептов сил зла. Голос что-то там бормотал про соседского Пашку и бабу Нюру, но был высмеян: тоже мне, адепты! Пашка, он если зло кому и причинит, то только по пьяни, а с пьяного какой спрос? А баба Нюра — она просто из ума выжила, если и перетянет кого клюкой поперек спины, то не по злобе, а от изумления, да и не богатырское это дело, со старушенциями воевать. Испытывая жестокий недостаток мишеней и диагностических критериев, Валерий пришел к решению: в город, на вокзал! Там людей больше, чем на местной дискотеке, наверняка зло как-нибудь себя проявит.
На вокзале было не протолкнуться. Побродив пару часов, пообщавшись с милицией, цыганами и таксистами, Валерий уже вполне созрел до решения о тотальном геноциде, но тут проснулся червь сомненья и ущипнул его за самое дорогое. За самолюбие. В том смысле, что здесь явное несоответствие: всем борцам со злом положены сияющие доспехи и меч, а он тут, как дурак, в телогрейке и с ножом. Голос в голове пытался вызвать червячка на дискуссию, раздавить его вескими доводами, побудить Валерия к немедленным боевым действиям, чем окончательно сбил его с панталыку. Может, он и в самом деле дурак, и его разводят, как хомячка? Обидно было бы это выяснить постфактум, устроив массово-оптовое усекновение всякого лишнего.
Дорогу до областной психбольницы ему с радостью показали. Таксист, выслушав по дороге историю и полюбовавшись на размеры тесака, совершил аж два подвига: доехал до места без аварий и не взял денег: обижаешь, дорогой, какие деньги, деньги — это зло!
Говорят, что в России есть две специальности, представителям которых безработица не грозит: дорожные рабочие и психиатры. Возможно, когда-нибудь, в отдаленной и посему сугубо умозрительной перспективе, разум все же победит. И даже возьмет добро в супруги. Или хотя бы в партнеры. Вот тогда-то… Скажите честно, вы сами-то в это верите? Вот поэтому профессия психиатра вечна (скажу по секрету: раньше мы были жрецами, священниками, а когда становилось особенно жарко, то даже подвизались инквизиторами), а отпуск — шестьдесят два календарных дня. Дабы чуть-чуть оклематься от роскоши человеческого общения. Чтобы потом, со свежими силами, пополнившимся запасом человеколюбия и обострившейся финансовой необходимостью вновь заступить на боевое дежурство — гонять чертей, предотвращать инопланетные вторжения, разрушать заговоры сил зла, починять кровлю и собирать по камушку снесенные башни. Мы рядом, если что.
Владимир Пшизов
«Медленный катарсис»
Записки судебного психиатра
Вместо предисловия
Поскольку автор настоящей книги, врач с 50-ти летним опытом работы в качестве практического психиатра, проводит наблюдение над собой, он оставляет за собой право обозначить метод осмысления, изучения своих комплексов переживаний из различных этапов жизни как «Медленный катарсис», в противовес укрепившемуся за катарсисом представлению в повседневной практике, как состоянию острой аффективной реакции очищения от застойного эмоционального комплекса, когда пусковым механизмом для такой реакции является значимое слово или приём, использованные искусным психиатром (психотерапевтом). Книга может представлять интерес для тех, кто способен прочитать тексты на русском языке.
Тот, кто попытается внимательно вчитаться в описание клинических картин психических расстройств, как и многих других симптомов разных болезней, быстро обнаружит у себя нечто подобное. Эту мысль многократно высказывали независимые друг от друга, как специалисты, так и просто пишущие внимательные наблюдатели. Конечно, личности чувствительные. Не стану привинчивать к ним какой-нибудь наукообразный диагностический ярлык.
…ПРЕДТЕЧА ДИССИДЕНТСТВА
Начало моей диспанесерной жизни относится к 1964 году. Работа, в принципе, была понятной и, по молодости, интересной. Имелось несколько проблемных (как теперь говорят) больных. К таким относились «паранояльные» личности. На моём участке их было двое. Невидимая, неуловимая, легкоподвижная седая старушка по фамилии Нюгрен, которую так никому и не удалось поймать и госпитализировать. И тяжеловесный, всегда хорошо просматриваемый Илья Борисович Штеккер. Он был бичом диспансера. Именно в таких выражениях меня предупредили об этом коллеги. К ужасу обитателей диспансера, врачей и медсестёр, Илья Борисович сам посещал диспансер. Его болезнь проявлялась тем, что по любому случаю, который ему казался несправедливостью, он писал жалобы и заявления во всевозможные партийные и советские органы власти. Некоторые отделы исполкомов и райкомов были переполнены его бумагами. Указанные инстанции, практически, ни одного вопроса в пользу Штеккера решить не могли, и тогда на них шли жалобы за его подписью в более высокие инстанции. В адрес диспансера следовали указания из различных административных уровней, предписывающие разобраться со своим больным, который мешает властям работать. Чаще звонили, чем писали, чтобы не оставалось следов. Просто выбросить бумаги Штеккера в мусорную урну номенклатурные работники не могли. На том держатся и от этого рушатся бюрократические структуры.
«Здравствуйте, уже позволил, поскольку вариантов нет. Садитесь, пожалуйста, наслышан о Вас».
«Вот, видите, ты, то есть, я ещё не знаком с человеком, а о тебе, то есть, обо мне, уже слышали, меня знают, обо мне имеют мнение, ещё не осуществив стадию личного знакомства».
«История есть, а болезни нет. Вы познакомьтесь со мной лично. вникните в суть, и, возможно, Вы выбросите в помойное ведро эту лживую мусорную писанину обо мне».
Поняв, что ознакомительное вступительное слово может превратиться в бесконечность, я обращаюсь к Штеккеру: «Я ещё не раскрывал Вашу историю. Пожалуйста, расскажите о себе, только кратко, по возможности. Потом я сравню то, что вижу сам, с тем, что о Вас написали другие».
Кратко не получилось, я всё время урезал поток словоизлияния Штеккера. Суть такова: в коммунальной квартире, где жил Штеккер, получивший комнату от государства, вторую комнату занимал другой сосед, пьющий боксёр Фельдман. Илья Борисович улучшил свои жилищные условия не без помощи диспансера. До этого он проживал в многокомнатном коммунальном жилище, где в связи со скандальностью и писаниной к властям он был поставлен на учёт в психиатрическом диспансере и получил инвалидность 2-й группы, как психически больной. Пенсия была небольшая, группа инвалидности не рабочая, и поэтому Илья Борисович прирабатывал нелегально, где мог. Имея какое-то незаконченное образование по классу скрипки, Штеккер временно устраивался в разные студии и кружки при домах культуры. Возникавшие проблемы с его характером, где он работал, заканчивались разрывом временного контракта, и всё. Следовали поиски другой работы. Если он долго нигде не мог устроиться, ему нельзя было вменить в вину статью за тунеядство, поскольку диспансерная инвалидность защищала его от внимания властей. Группа инвалидности, как я уже сказал, была нерабочей. Чтобы поддерживать свою форму как скрипача-музыканта, Штеккеру необходимо было систематически тренироваться. Этого не могла вынести пьющая натура боксёра Фельдмана. «Понимаете, Фельдман – форменный уголовник, он поставил мне два синяка под глазом только за то, что я играл на скрипке у себя дома в положенное по закону время. Я снял показания со своего лица в травмпункте и пошёл с этой справкой к участковому милиционеру. Там мне сказали, что я числюсь за диспансером, и милиция мной заниматься не будет. Я им сказал, что в диспансере нет должностей дознавателя или следователя и написал жалобу их начальству. А они взяли бумаги на всю эту преступную ситуацию и переслали их в диспансер. И кто защитит мои права как пострадавшего!?»
Такова суть истории вкратце, а на самом деле наш разговор длился 50 минут. Я объяснил Штеккеру, что у меня перед дверью в кабинет сидит очередь, и государство выделило мне на амбулаторный приём 8,5 минут на человека. Взяв Илью Борисовича за плечи, я выпроводил его, тем не менее сопротивлявшегося моему прощальному насилию, вон из кабинета.
В истории болезни содержались формальные сведения о том, что Штеккер пишет многочисленные жалобы в различные административные и советские органы, тем самым, препятствуя их (органам) нормальной работе. Где-то, одной фразой упоминалось, что эти жалобы «необоснованные». А как же самоуправщик сосед, пьющий боксёр Фельдман? Я сам видел остаточное цветение синяка под левым глазом Ильи Борисовича. «Ну, да ладно. », погасил я возникшую мысль, хотя слово «необоснованные» в записях других коллег мне не понравилось. В суете и напряжённом ритме амбулаторного приёма мне не хотелось бы видеть Штеккера у себя слишком часто. Но он зачастил именно ко мне.
Его беспощадный, припечатывающий внимание взгляд и нудная неостановимо детализированная однотонная речь выбивали меня из графика приёма остальных страждущих моего внимания, больничного листа или рецепта. Очередь шумела, возмущалась, больные всё время заглядывали в дверь. Травматики, невротики и психопаты лишены терпения; наиболее безразличными были шизофреники, подчас они просто уходили из очереди домой, и тогда мне самому приходилось навещать их, решая вопросы с рецептами и больничными листами.
«Нет, Вы подождите доктор, что за новая манера?! У меня масса серьёзных вопросов, а Вы с секундомером. Так нельзя».
«Очень даже льзя! Уже проходит 3-я минута. Итак – больничный лист, рецепт или совет?»
«Нет, Вы подождите, доктор, какой больничный лист – я не работаю. Какой рецепт – я не больной. И что такое – совет, у меня проблема – уголовный сосед-боксёр Фельдман».
«Нет, доктор, Вы подождите. Вопрос серьёзный. Фельдман угрожал сломать мою скрипку, а Вы. ».
«Вот так – так: всю жизнь находился в мечтах и грёзах, как по поводу Вас, Илья Борисович, я буду шляться по милициям. Стоп! Матч закончен. Время –то истекло. А по истечении 8,5 минут я вынужден выпроводить Вас из кабинета, извините, вон».
Я встаю, захожу со спины к сидящему пациенту и беру его подмышки со словами: «Пожалуйста, выпровождаемся. там, согласно норме правительства, меня ждут другие пациенты. Вы съедаете чужое время».
«Хорошо, раз моя методика Вам не подходит, я Вас больше не приму. Записывайтесь к другим врачам».
«Не имеете права. Я прописан на Вашем участке, и Вы обязаны меня принять в любое время».
На этом мы расстались. Через три дня неумолимый силует Штеккера вновь явился мне. Я ни на минуту не отступил от госнорматива, следя за его истечением по лежащему передо мной спортивному секундомеру. Любезнейший Илья Борисович вновь был выдворен восвояси не с чем.
В Белдиби, близ Кемера повсюду пульсирует турецкая музыка. Дуют ветры, в тени +34 градуса. Лето – великий обманщик, иллюзионист. как и вся жизнь(05.07.012 года).
«Есть и такие, что решают свой вопрос за 3 минуты. А Вы по времени у всех врачей давно выбились из графика».
«Ответ: никакой бумаги я Вам не дам, поскольку не правомочен. Подавайте заявление в суд сами, а если у них возникнут сомненья, они сделают запрос, и мы ответим».
«Ничего не напишу, и никто ничего не подпишет. Следующий вопрос? Между прочим, время давно истекло».
«Можете ему об этом сообщить, только он вряд ли согласится с Вами».
Дама с девочкой из краёв, где вызревает кукуруза, как мы выяснили с новым знакомым, главврачом акушером-гинекологом из Сибири, нигде, кроме Турции, до этого не отдыхала. Мы нашли повод, брошенный ею окурок на пляже, остановились рядом и громко стали рассказывать друг другу истории, что, как будто бы в Финляндии и Голландии нескольких русских мамаш ненадолго посадили в изолятор за то, что они кричали и сквернословили в адрес своих 6-8 –летних детей. Кукурузная мамаша и её подруга, такая же самобытная особь «как бы» женского пола, подслушивая наш громкий разговор, были явно впечатлены.
В настоящем времени, в турецком Белдиби, на пляже я разговариваю с полковником ГРУ в отставке, приехавшим из Украины. Вернее, говорит он: «Ты понимаешь, мне 82 года, и у меня всю жизнь температура тела 35,4 градуса. Почему, ты не знаешь? Мой дед умер в 113 лет от стресса: хозяйство отобрали. Пошёл. лёг под навесом. Внуки говорят – где дед? Им отвечают, между прочим, другие внуки – спит под навесом. А что так долго? Пошли проверить, а он вообще уже уснул, насовсем. Я щас свою жинку имею 2 раза в неделю: по вторникам и четвергам. Ну, как по службе раньше регламент позволял. А чтобы чаще, у меня организм не вырабатывает. Она, конечно, младше меня на 20, да шо там я, на 30 лет». Рядом на топчане сидит его «жинка», вся состоящая из разнокалиберных складок жира. Правильнее (или как теперь матерятся – корректнее) это обстоятельство было бы обозначить так: используя ветерана ГРУ, благодаря её какому-то собственному умению, «жинка» ветерана имеет им себя по вторникам и четвергам. Ветеран благодушен и отвешивает мне комплимент: « А ты такой гладкий, фактурный, ну, сущий хохол». В отелях для «не русских» таких разговоров не бывает.
«Да, вот, кстати. Ваш больной».
«Да так, Илья Борисович».
Я вошёл в регистратуру и увидел там Штеккера. В таком виде он ещё не представал передо мной: красное лицо, зелёный пламень глаз и экспансивное размахивание руками. Он выглядел натуральным сумасшедшим.
«Илья Борисович, что Вы здесь делаете? Кто Вас сюда впустил? Это же место для персонала и документов».
«Я не ворвался, а вошёл. Мне нужен документ для горпсихиатра Балуева. История болезни или хотя бы эпикриз».
В общем, видя, что его не свернуть с этого эмоционального штопора, я попросил медсестёр отвлечь Илью Борисовича разговорами и немного удержать на месте. За это время я написал краткое направление в психиатрическую больницу №3 (известный «Скворечник»), вызвал психиатрический сантранспорт с фельдшерами, который приехал довольно быстро, за какие-то полчаса.
Увидев двух взрослых мужчин в белых халатах, Штеккер изменился в лице: «Это ещё кто такие? За кем это?».
«За мной. Никуда я не поеду!».
Я поясняю им: «В милицию его не сдашь – не возьмут. А за такое поведение человеку с психиатрическим диагнозом и инвалидностью положена психиатрическая больница».
В суете будней любезнейший Илья Борисович был на время подвергнут забвению.
«Хорошо, Илья Борисович, присаживайтесь. Вы, что, снова хотите в дурдом? До меня Вас же раньше никто туда не определял. И Вы снова, извините, припёрлись ко мне!?».
«Я сам крайне удивлён этим фактом. В больнице сказали, что мне нечего у них делать. Они считают меня просто психопатом вне декомпенсации: так объяснил опытный завотделением».
«Вы знаете, доктор, я неплохой психолог. Я повидал много должностных лиц, в том числе, психиатров. И хочу высказать своё мнение о Вас».
«Уже третий год»,- честно информирую я его.
«Нет, погодите, доктор, но это же несерьёзно».
«Доктор, ну что это такое?».
« Меня там, доктор, не примут».
«Да потому, что там такие же врачи, как здесь, в диспансере. кроме Вас, конечно. Им мои жалобы и заявления тоже не нужны».
«Тогда домой. Регламент исчерпан».
«Доктор, Вы посмотрите на некоторые мои бумаги, и я согласен на регламент»,- уступает Штеккер.
«Вот, взгляните и дайте свой комментарий как специалист. Я ведь с детства пишу стихи. Вначале была лирика, и я даже в школе на конкурсы свои стихи предлагал. получал грамоты».
«Послушайте, Илья Борисович, я не очень хорошо воспринимаю такие печатные письмена. Пожалуйста, если не возражаете, лучше с голоса. я имею ввиду, с авторскими интонациями».
Штеккер с готовностью соглашается: «Очень понимаю Вас. Я и сам хотел предложить. Тогда слушайте – Ода о Микояне:
Русский вождь, великий Сталин, бил рабочих и крестьян.
Между прочим, было израсходовано уже несколько регламентированных временных лимитов, однако автор продолжал:
«Гордость гор, кумир Кавказа, слава русских и армян.
Рыцарь власти и Указа – всемогущий Микоян».
И было ещё несколько четверостиший из этой оды, всё в той же авторской тональности.
«Что Вы этим хотите сказать? Кому ещё Вы читали эти стихи?»
«Отражаю суть политических персоналиев нашей эпохи и власти. А тот, кому я, доверившись, это прочитал, способствовал постановке меня на психиатрический учёт. Мой коллега, между прочим, флейтист из дома народного творчества. настучал в идеологический сектор райкома, и ко мне для собеседования пригласили психиатра из диспансера. Кстати, доктор, этот врач здесь работает. Вы знаете, доктор Шелеповская, ну, такая. вся кремами обмазанная. В райкоме мне сказали, что при Сталине меня бы психиатрией не репрессировали, а мной занялось бы НКВД, и тогда 10 лет каторги мне было бы обеспечено. Теперь же всё гуманно, объяснили мне, и если у тебя ум заболел, даже в такой деликатной форме, как синдром политической поэзии, то тихо находись на психиатрическом учёте, посещай психиатра и читай ему свои стихи. Молодой, такой, как Вы, доктор, инструктор по идеологии райкома партии, посоветовал мне, мол, Вы, Илья Борисович, если что накопилось в мозгу или в сердце, приходите ко мне, запишитесь на приём, и я Вас выслушаю. Вам же аудитория нужна, но допустить с этим безобразием к народу мы Вас не можем. мы в ответе за страну».
«Всё, спасибо»,- останавливаю я, поскольку говорить он может бесконечно.
«Нет, Вы подождите, доктор, тут у меня много четверостиший. Ещё одно, самое последнее. Я даже соседу Фельдману пытался это прочитать, но с его квалификацией это оказалось даже опасно».
«Хорошо, в нарушение всех временных лимитов, но только последнее»,-уступаю я.
Штеккер одухотворяется вновь:
«Пусть наступит час ужасный: всё погрузится в туман.
Мир погибнет не напрасно, род продолжит Микоян».
«Ну, как, доктор, что в этом ненормального, скажите? Я же, как человек искусства, имею право на самовыражение?».
«Как учётный психиатрический кадр со второй группой инвалидности. Не знаю, что по поводу стихов, но явная Ваша ненормальность в том, что всё это Вы читали соседу Фельдману, боксёру и пьянице»,- резюмирую я.
«Это тактическая ошибка, но не психоз. Между прочим, горпсихиатр Балуев сказал мне приблизительно то же, что и Вы».
«Всё, на сегодня расстаёмся. Приходите, но не часто и не надолго».
В диспансере вскоре меня перевели на другой участок, который был больше по объёму: 620 психически больных и 2500 алкоголиков. Наркоманов не видел вообще. Теперь ко мне приходили на приём, и я посещал их на дому больные с Невского проспекта, до 21 дома, улицы Марата, Поварского и Дмировского переулков. В общем, улиц стало намного больше. Илья Борисович Штеккер оказался не на моём участке, и мелькнула мысль, что он вообще исчезнет из моего поля зрения, но этого не произошло. Штеккер изредка и ненадолго посещал меня, заявив, что к другим врачам ходить не будет, и если ему главврач не разрешит ходить ко мне, то он пойдёт по другим инстанциям. Мы достигли согласия в рамках «министерской лимитно-временной нормы – 8,5 минут на человека», и надо сказать, что Илья Борисович не слишком докучал мне, изредка знакомя со своим новыми политическими стихами. Вот одно из них. Его стихи я никак не комментирую. Вообще психиатры, всё что пишут им больные, не называют стихами, прозой или чем-то иным, а обозначают это как «письменная психопатологическая продукция». Илья Борисович нудным, монотонным голосом, буравя меня своими немигающими зелёными глазами из-под стёкол очков в роговой оправе наизусть продекламировал мне «Оду к руководству и народу», которую я здесь дословно привожу:
«Кто там упал?! Сомкнуть ряды! Эй, не споткнись, гляди!
Печатай шаг! Ровней зады! Бараны впереди.
Не бог нам брат – сам сатана. Святые, осади!
Прикройся, падшая луна! Бараны впереди.
Под гимны верных запевал будь строг и не щади
Тех, кто нам вечно петь мешал. Бараны впереди.
Ты не баран, так славь его, и поощренья жди!
А впереди, где барабан бьёт, словно быть беде,
Копытом чешет лоб баран, играя на дуде.
Туземцев ряд, ослепший строй сквозь снег, жару, дожди
Привык не думать головой – бараны впереди!
В тот раз я сам попросил Илью Борисовича задержаться сверх лимита времени и с его слов записал эту «Оду» в 1967 году. Потом она нашлась в моих старых записках. Тогда, после запечатления на бумаге, я спросил, долго ли он творил этот стих. Он пояснил, что в голове сии вирши проигрывались у него, приблизительно, полгода, а окончательный вариант сложился ночью, вернее, перед пробуждением. Прямо в постели, в полупросоночном состоянии он записал его, и ничего в этом варианте менять не намерен.
«Но я же поэт, я не могу без аудитории. Вот Вы меня выслушали. Спасибо! Возьмите, сделайте с моими стихами что-нибудь. Найдите им дорогу!».
«Вы и поэт, и музыкант. Искушайте лучше своим искусством, скрипичной игрой боксёра Фельдмана, поскольку крюк справа вместо тюремного срока– не самая большая потеря для интеллигента».
Штеккер, которого для себя я впоследствии обозначил как «Предтеча диссиденства», с неохотой исчезает.
Перед его уходом я попытался кратко суммировать идею «Оды к руководству и народу» автора И.Б. Штеккера: «По Вашему получается – не верь вперёд смотрящему, ибо он, также, как и ты, впереди ничего не видит». Такой резонанс привёл автора «Оды» в восторг, и он сообщил мне ещё один свой стихотворный шедевр:
«Воскресным ранним утром, утонувшим в грязи и печали, из затхлых коммунальных нор советский люд на выборы погнали».
По-моему в одной из своих предыдущих книг я упоминал это стих без ссылки на автора.
Вскоре я перешёл на работу в психиатрическую больницу специального типа МВД (ул. Арсенальная, до 9), о пребывании в которой около десяти лет я более или менее подробно написал в книге «Синдром замкнутого пространства» – записки судебного психиатра. Мой диспансерный клиент Штеккер не забыл обо мне. Он находил меня везде, даже когда я изменил место жительства. То он просил помочь ему в качестве свидетеля на суде по какому-то вопросу, я даже не стал любопытствовать – по какому. Потом он явился ко мне домой в сопровождении какой-то полной дамы, у которой было бессмысленное выражение лица и почти немигающие водянистые глаза. Наш разговор состоялся возле лифта, в квартиру я их, конечно, не пригласил.
«Хорошо, тогда я прочитаю Вам ещё одно стихотворение в народном стиле». На это я согласен. В полуосвещённом пространства возле исчерпавшего свой жизненный ресурс лифта Илья Борисович, устремив глаза к мусоропроводу, произнёс:
«Ода по случаю посещения нашими войсками братской Чехословакии».
У вымерших интеллигентов нам этикет не занимать.
На то у нас свои манеры, короче, собственная стать.
Любую тварь в очках и шляпе на новый лад перекуём,
Пол-литра в зубы, чтобы запил, чтоб меньше думал о худом.
Вам что? Свободы слова? Нате. Хошь по проспекту с матом дуй.
Свободы радива, пячати? Рисуй на доме слово х.й
Друзей у нас на пол – Европы. Славяне счастливы, поди.
Но упреждаем: дальше ж.пы, товарищ Брат, не заходи!
Чавой-то стало надо чеху. Ну, с этим чехом просто грех.
Зажрался, строит нам помеху. Ужо получит на орех!
Небось, мадьяре тоже выли, зубам на наши танки шли.
Но мы их жизни обучили, столицу ихну сборонили и
враз к порядку привели.
Ну, правда, есть у нас пробелы, ведь не нашить порток на всех.
И если глянуть в корень дела, здесь мог бы пригодиться чех.
Его забота – шей застёжки, укрась соседям ихну жизнь.
Вот мы по опчей-то дорожке и будем топать в коммунизьм.
Вопче, в политике мы волки. У нас на всё ответ готов.
И ломятся от мыслей полки отбитых партией мозгов.
«Доктор, пожалуйста, прекратите, я же не шучу. Я немного разбираюсь в людях, и Вы не донесёте на меня, я знаю. Между прочим, я два года в судах боролся с мафией горпсихиатра Балуева и добился того, что меня сняли с учёта и отменили 2-ю группу инвалидности по психиатрии. Официально я психически здоров и трудоспособен».
«Доктор, ну зачем так. Кстати, о моём соседе боксёре Фельдмане помните?».
«Перестаньте, доктор! Всё Вы помните. Так вот, решается вопрос о применении к нему статьи 62 и назначении принудительного лечения в Лечебно-трудовом профилактории для алкоголиков. А я психически здоровый, и через исполком мне подыскивают работу».
«Абсолютно здоровый, я это подтверждаю»,- вступает в разговор до того молчавшая заплесневелого вида спутница Ильи Борисовича.
«Обязан разъяснить. Тогда Вам светит не спецбольница, а исправительно-трудовой лагерь в Коми или Воркуте. пожизненно. С чем поздравляю».
«Особо опасный поэт политического регистра»,- разъясняю.
В тот самый период работы в диспансере, когда я встретился с «предтечей диссидентов» Ильёй Борисовичем Штеккером, у меня за три года амбулаторного приёма было много разных клиентов-пациентов. Запомнились некоторые.