однажды летом мы спасли джульетту
Однажды летом мы спасли джульетту
Большебрусянская библиотека запись закреплена
На радость нетерпеливого читателя вышел октябрьский номер «Урала».
Герои повести Анастасии Малейко «Однажды летом мы спасли Джульетту» весьма основательно замахнулись на Вильяма нашего Шекспира. Но и помимо творчества великого драматурга художественный мир повести литературоцентричен, хотя её главная тема – любовь и взросление подростков. Действие рассказов Анатолия Николина «Дом пономаря» и «Звучание Ялты» происходит в очень разных местах – это советская воинская часть в ГДР и Ялта. Но герои везде видят подтверждения того, что мир прекрасен. События романа Ангелины Злобиной «Шняга» происходят в далёком северном селе, где живут многочисленные персонажи произведения, о котором можно было бы сказать, что это традиционный реалистический роман, если бы не Шняга. Что такое Шняга, никто толком понять не может, но то, что этот огромный неопознанный объект обладает аномальными свойствами и, кажется, разумом, не вызывает сомнений. Люди пытаются освоить чудо для собственной пользы. Иногда это удаётся. Олег Погасий в рассказе «Песнь сердца» пишет о вахтёре Фефелове, который, вполне в традициях великой русской литературы, занят богоискательством и богостроительством, и приходит к выводу тоже вполне традиционному. Завершается раздел прозы рассказом Романа Гусева «Гутенморг». Гутенморг – существо из детских страшилок, донельзя зловещее, умеющее притворяться человеком. Но даже такой хоррор не лишён здесь социального содержания.
На «Книжной полке» размещены рецензии: Наталии Анико на роман Михаила Елизарова «Земля», Вячеслава Курицына на роман Кирилла Кобрина «Поднебесный Экспресс» и Андрея Ильенкова на сборник статей и воспоминаний «Наум Лазаревич Лейдерман. Образ мира. Тексты, голос, память».
В «Иностранном отделе» Сергей Сиротин рецензирует роман канадской писательницы Маргарет Этвуд «Заветы». Роман – антиутопия, изображающая тоталитарное государство Галаад, возникшее на месте теперешних США. Немного предсказуемо для современной западной писательницы, что в ужасном Галааде царит религиозный фанатизм и так называемый «мужской шовинизм». Не менее предсказуема и целевая аудитория романа.
Кинокритический очерк Аллы Мелентьевой «Восточная альтернатива» в рубрике «Волшебный фонарь» посвящён дорамам – азиатским сериалам. Дорама — это слово «драма» в японском произношении. Автор сообщает, что на постсоветском пространстве о дорамах знают либо всё, либо ничего. Я не знал ничего, но после прочтения узнал о различиях между японскими, китайскими, тайваньскими и южнокорейскими сериалами.
И уж если речь зашла о поэзии, читайте в номере новые стихи Анастасии Волковой, Сергея Золотарева, Алексея Порвина, Ивана Плотникова и Николая Шамсутдинова.
В «Критике вне формата» Василий Ширяев выступает автором текста «Мемота наших лиц. Масочному режиму посвящается». Масочный режим здесь, впрочем, не сводится к ношению масок в режиме самоизоляции. Речь идёт о пользе (или, по крайней мере, неизбежности) ношения масок в более широком смысле этого слова всегда. Ну и о мемоте лиц, которая, в отличие от немоты, есть не молчание, а говорение – пошлости.
Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Олега Погасия «Песнь сердца».
Олег Погасий (1955) — родился в Ленинграде, живет в Санкт-Петербурге. Окончил Карагандинский политехнический институт. Работал в Ленинграде инженером в строительном тресте, сотрудником в Государственном музее истории Санкт-Петербурга. Печатался в журналах «Нижний Новгород», «Южный Остров» (Новая Зеландия), «Фабрика Литературы». Автор книги повестей и рассказов «Чужой сон». В «Урале» печатается впервые.
Песнь сердца
«Пройдусь сегодня, на работе сидел, спрятав ноги под стул; в маршрутке сидеть поджатым со всех сторон, а так каждый день — ноги ватными становятся, как у кукольного петрушки», — прикидывал Фефелов, выходя из бизнес-центра. Холодное небо скользнуло к лицу — и щеки Фефелова сделались как шлифованный мрамор; он поёжился, натянул ворсистый шарф на подбородок, но к остановке не повернул, а, обогнув угол дома, одетого в сталинский ампир, перешагнув два ряда тяжелых цепей, соединяющих гранитные столбики у входа в подъезд, направился в темноту улицы. «Когда идешь, в ритм лучше думается, и мороз чеканит мысли, высекая неожиданные грани». Фефелов вдохнул через ноздри холодный, с какой-то едкой дымкой воздух и — выдохнул пар из-за рта.
А было о чем. Сидя на крутящемся стульчике в проходной, числился он рабочим по обслуживанию здания, а работал вахтером, накрутил себе за неделю вопросов выше крыши, пролистав книжицу с занятным материалом по изофункционализму, ни больше ни меньше, такое вот слово. «А почему бы и нет… да неужели… да и вполне вероятно же?» Фефелов шагал в темном каньоне улицы, облицованном плиткой, с одиноко светящимися окнами. «В соседнем доме окна жолты, — вспомнился ему столетней давности стих. — А ну, а ну, и как там дальше: “скрипят задумчивые бóлты” — а это как про меня», — откинул капюшон и почесал лоб.
Мысли были глубокие. Наисамые, всё остальное — так, производное, и как выясняется рано или поздно — при разрешении этой главной проблемы бытия — об остальном и биться уж и не стоит, какие бы страсти ни бушевали под солнцем. А к разрешению он приблизился, стоял у дверей тайны тайн, — остался последний толчок мысли, стук предчувствия сердца. Но, чтобы взять в руки эту книжку, надо было столько всего перелопатить, начиная с карманного размера «Словаря атеиста», найденного в книжном шкафу у родителей, между пухлым и потрепанным собранием сочинений Бальзака и худосочным, девственно-нетронутым – Серафимовича. Читал этот словарь от обратного. Выискивал критику западных идеалистических философских течений, безоговорочно принимая их сторону; с воодушевлением впадал в «упаднические» настроения того же квиетизма, на ходу схватывая, в чем там суть да дело. И чего здесь было больше — интуитивного прозрения, внутренней установки критически подходить к любому утверждению, желания быть оригинальным; или всё же чувства противоречия, протеста разливанному морю «единственного верного учения»? И если Добролюбов, Чернышевский, будучи потомками священников, ставили мировоззрение, как говорится, с головы на ноги; то он, Фефелов, сын родителей, воспитанных в ленинской идеологии, проделывал обратный поворот — с ног на голову. И голова кружилась, пока он радостно стоял на ней. Потом, правда, нужно было возвращаться на ноги и идти в институт сдавать зачет по диалектическому материализму. У Спинозы Бог был уже с большой буквы. Философ на полутора страницах неопровержимо доказывал его существование. Как просто всё: Бог есть и с большой буквы!
Фефелов обернулся. Ему послышалось тиканье часов: тик-так, тик-так… Он вскинул руку и глянул на запястье — но нет же! — неделя как без часов, батарейки сели. Его догоняла резво идущая пара, стуча скандинавскими палками. Фефелов пропустил их… Но как они шли! Заштрихованные косым снежком, летящим с черного неба; с лицами, обреченными последней надеждой куда-то идти. «Пенсионер идет», — дал название этой городской вечерней зарисовке Фефелов. Будто прощупывают предстоящий путь по ледяному Стиксу. У него в памяти тут же всплыла другая картина — «Рабфак идет», которую он первый раз увидел на почтовой марке еще Советского Союза. На перспективе переднего плана, разглаженной до плаката, вышагивали тяжелой поступью трое молодых рабочих. По центру шел старшóй, угрюмым взглядом уставясь в книгу, раскрытую в руках. Через плечо в источник знания косился его младший товарищ. А взгляд девушки по другую руку угрюмого блуждал на стороне, словно там что-то поинтереснее и веселее. Картина походила на агитку, и было в ней что-то и от иконы, но с атеистическим наполнением. Молодые шли пока к знанию. Но и рабфак, и пенсионер в конечном итоге, читая книгу или стуча палками, идут к одному. И он, Фефелов, туда же…
Когда Фефелову перевалило за тридцать, он стал находить с разочарованием, что с таким же успехом доказывается обратное утверждение: бога — нет. И тоже на полутора страницах. А как-то один знакомый, закончивший физтех, сказал, что бог для него — поле с законами физики. На вопрос поконкретнее изложить, что он имеет в виду, был дан ответ: бог — это область пространства, в каждой точке которой определена какая-то величина. Постепенно Фефелов утерял желание разбираться, какая из полутора страниц соответствует истине. И причина не в том, что страна поменяла идеологию воинствующего атеизма на пышно отстраиваемый теизм, стала зело духовной, верующей, а он, как записной диссидент, переметнулся на другую сторону. Совсем не поэтому. Это был внутренний надлом, потеря всякого интереса выяснять — есть или нет. И что есть, а чего нет. Для него из тьмы неопределенности всплывал другой вопрос и ждал разрешения, гораздо более существенный и жизненный. Брал за горло или бил прямо под дых. Что там за чертой, по ту сторону жизни? Есть ли продолжение его, Фефелова, мысли, чувства? Живые так и будут после него тут топтаться. А он что? Это главный вопрос бытия. Из всех объяснений о загробных мирах, тонкоматериальных планах разных или вообще отсутствии чего бы ни было ему ближе всего было учение о перевоплощении. Сменит он оболочку, ступив вновь на грешную землю, поменяет прикид, научится новым словечкам, освоит последнюю модель мобильника, положит глаз на женскую особь… и будет опять мучиться неразрешимым этим вопросом. Это успокаивало. Давало смысл. Продолжение. Но через несколько лет, как думалось, — прочный фундамент положения о реинкарнации дал трещину, начал прорастать сорной травой сомнения. Вопрос свелся к тем же полутора страницам. Считай как хочешь. Многое показались теперь натянутым, подогнанным под лекала этого учения. А приведенные в известной книжке факты о якобы вспомнивших (назывались имена, даты, страны) свои предыдущие пребывания на земле не могли быть доподлинно проверены. Доказательств, как дважды два четыре, не было; а отсутствие своего опыта, на который можно бы опереться, подвешивало эти доводы в воздухе, как ту призрачную сущность, готовую нырнуть в новую жизнь. Ничего не помнил он о себе другом… А тут эта книжка!
Продолжение читайте в октябрьском номере журнала «Урал».
Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Олега Погасия. Материалы предоставлены журналом «Урал».
Однажды летом мы спасли джульетту
Однажды летом мы спасли Джульетте. Повесть
Автор: Анастасия Малейко
Журнал «Урал» (2020 год)
24 мая, воскресенье.
Начало. Про комиксы и про все остальное
Думаю, устройство Вселенной требует доработки.
Эта мысль пришла мне однажды по дороге из школы.
Дорога идет через парк. Листья, деревья, птицы. Иногда попадаются белки. Уток нет.
Это я к тому, что вопрос Холдена Колфилда «куда деваются утки в Центральном парке, когда пруд замерзает» меня не волнует. Этот Холден был странный парень. Такой же, как сам Сэлинджер. Я даже нарисовал начало комикса про этого Сэлинджера. Как тот живет в лесу и с ним происходят всякие вещи. Идет он, к примеру, в свой бункер, — как обычно, утром, работать, новый рассказ писать, — а в бункер он ходил каждый день. Позавтракает — и к себе в убежище. А по дороге к бункеру замечает странные следы ботинок с протекторной подошвой. Неужели кто-то из журналистов проник в его лес? (Рисую вопрос в облаке, Сэлинджер смотрит в кадр.) Затем осторожно идет по следу. Ветки хрустят, птицы взлетают в тревожное небо.
В этот момент подходит она и спрашивает, сделал ли я уроки. Сначала уроки, потом — Сэлинджер. И неважно, что тебе уже в этот момент четырнадцать. Сама она не делает уроки, а ходит по дому в шляпе или в пилотке, как стюардесса. Приносит с улицы кем-то выброшенные стулья и торшеры. Говорит, что это не мусор, а арт-объекты. Я возражаю — арт-объекты должны стоять в музее, а не в квартире, тем более если в ней всего две комнаты. А она — музей может быть где угодно. Интересно, что бы сказал на это Сэлинджер. Сел бы в кресло. Прислушался к лесным шорохам. Рисую большое кресло среди деревьев, неподалеку — дом, чуть подальше — бункер. Ну, это только называется «бункер», а по-настоящему — еще один дом, выкрашенный в зеленый цвет. Зеленый Дом. Так называет его дочь Сэлинджера Маргарет в своих воспоминаниях. Думаете, я читал воспоминания Маргарет? Нет, конечно. Это она все читает, потому что работает на радио и ведет программу о писателях. Посмотрела мои комиксы про Сэлинджера и говорит: «Здесь должен быть еще один дом. Зеленый. Там он работал». И опять пилотку надела.
Так вот. Про Вселенную. Школу, думаю, надо отменить. Открыть секции по интересам. Вот есть у меня способность к рисованию комиксов — значит, я хожу в школу комиксов, и мы целыми днями рисуем. Комиксы — это лучшее, что есть в жизни и в искусстве. Никакая живопись с ними не сравнится. Вот цветок. Пусть будет пион. Или роза. Что может живопись? Натюрморт — вот что она может. Букет цветов в вазе на белой скатерти. А комикс про этот букет — это история про то, как цветы садили, поливали, срезали и ставили в вазу с водой. Или другая история — как кто-то купил вазу, поставил ее на стол, вышел в соседнюю комнату, а когда вернулся — там букет.
Свежий номер журнала «Урал» (октябрь)
На радость нетерпеливого читателя вышел октябрьский номер «Урала».
Герои повести Анастасии Малейко «Однажды летом мы спасли Джульетту» весьма основательно замахнулись на Вильяма нашего Шекспира. Но и помимо творчества великого драматурга художественный мир повести литературоцентричен, хотя её главная тема – любовь и взросление подростков. Действие рассказов Анатолия Николина «Дом пономаря» и «Звучание Ялты» происходит в очень разных местах – это советская воинская часть в ГДР и Ялта. Но герои везде видят подтверждения того, что мир прекрасен. События романа Ангелины Злобиной «Шняга» происходят в далёком северном селе, где живут многочисленные персонажи произведения, о котором можно было бы сказать, что это традиционный реалистический роман, если бы не Шняга. Что такое Шняга, никто толком понять не может, но то, что этот огромный неопознанный объект обладает аномальными свойствами и, кажется, разумом, не вызывает сомнений. Люди пытаются освоить чудо для собственной пользы. Иногда это удаётся. Олег Погасий в рассказе «Песнь сердца» пишет о вахтёре Фефелове, который, вполне в традициях великой русской литературы, занят богоискательством и богостроительством, и приходит к выводу тоже вполне традиционному. Завершается раздел прозы рассказом Романа Гусева «Гутенморг». Гутенморг – существо из детских страшилок, донельзя зловещее, умеющее притворяться человеком. Но даже такой хоррор не лишён здесь социального содержания.
На «Книжной полке» размещены рецензии: Наталии Анико на роман Михаила Елизарова «Земля», Вячеслава Курицына на роман Кирилла Кобрина «Поднебесный Экспресс» и Андрея Ильенкова на сборник статей и воспоминаний «Наум Лазаревич Лейдерман. Образ мира. Тексты, голос, память».
В «Иностранном отделе» Сергей Сиротин рецензирует роман канадской писательницы Маргарет Этвуд «Заветы». Роман – антиутопия, изображающая тоталитарное государство Галаад, возникшее на месте теперешних США. Немного предсказуемо для современной западной писательницы, что в ужасном Галааде царит религиозный фанатизм и так называемый «мужской шовинизм». Не менее предсказуема и целевая аудитория романа.
Кинокритический очерк Аллы Мелентьевой «Восточная альтернатива» в рубрике «Волшебный фонарь» посвящён дорамам – азиатским сериалам. Дорама — это слово «драма» в японском произношении. Автор сообщает, что на постсоветском пространстве о дорамах знают либо всё, либо ничего. Я не знал ничего, но после прочтения узнал о различиях между японскими, китайскими, тайваньскими и южнокорейскими сериалами.
И уж если речь зашла о поэзии, читайте в номере новые стихи Анастасии Волковой, Сергея Золотарева, Алексея Порвина, Ивана Плотникова и Николая Шамсутдинова.
В «Критике вне формата» Василий Ширяев выступает автором текста «Мемота наших лиц. Масочному режиму посвящается». Масочный режим здесь, впрочем, не сводится к ношению масок в режиме самоизоляции. Речь идёт о пользе (или, по крайней мере, неизбежности) ношения масок в более широком смысле этого слова всегда. Ну и о мемоте лиц, которая, в отличие от немоты, есть не молчание, а говорение – пошлости.
Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Олега Погасия «Песнь сердца».
Олег Погасий (1955) — родился в Ленинграде, живет в Санкт-Петербурге. Окончил Карагандинский политехнический институт. Работал в Ленинграде инженером в строительном тресте, сотрудником в Государственном музее истории Санкт-Петербурга. Печатался в журналах «Нижний Новгород», «Южный Остров» (Новая Зеландия), «Фабрика Литературы». Автор книги повестей и рассказов «Чужой сон». В «Урале» печатается впервые.
Песнь сердца
«Пройдусь сегодня, на работе сидел, спрятав ноги под стул; в маршрутке сидеть поджатым со всех сторон, а так каждый день — ноги ватными становятся, как у кукольного петрушки», — прикидывал Фефелов, выходя из бизнес-центра. Холодное небо скользнуло к лицу — и щеки Фефелова сделались как шлифованный мрамор; он поёжился, натянул ворсистый шарф на подбородок, но к остановке не повернул, а, обогнув угол дома, одетого в сталинский ампир, перешагнув два ряда тяжелых цепей, соединяющих гранитные столбики у входа в подъезд, направился в темноту улицы. «Когда идешь, в ритм лучше думается, и мороз чеканит мысли, высекая неожиданные грани». Фефелов вдохнул через ноздри холодный, с какой-то едкой дымкой воздух и — выдохнул пар из-за рта.
А было о чем. Сидя на крутящемся стульчике в проходной, числился он рабочим по обслуживанию здания, а работал вахтером, накрутил себе за неделю вопросов выше крыши, пролистав книжицу с занятным материалом по изофункционализму, ни больше ни меньше, такое вот слово. «А почему бы и нет… да неужели… да и вполне вероятно же?» Фефелов шагал в темном каньоне улицы, облицованном плиткой, с одиноко светящимися окнами. «В соседнем доме окна жолты, — вспомнился ему столетней давности стих. — А ну, а ну, и как там дальше: “скрипят задумчивые бóлты” — а это как про меня», — откинул капюшон и почесал лоб.
Мысли были глубокие. Наисамые, всё остальное — так, производное, и как выясняется рано или поздно — при разрешении этой главной проблемы бытия — об остальном и биться уж и не стоит, какие бы страсти ни бушевали под солнцем. А к разрешению он приблизился, стоял у дверей тайны тайн, — остался последний толчок мысли, стук предчувствия сердца. Но, чтобы взять в руки эту книжку, надо было столько всего перелопатить, начиная с карманного размера «Словаря атеиста», найденного в книжном шкафу у родителей, между пухлым и потрепанным собранием сочинений Бальзака и худосочным, девственно-нетронутым – Серафимовича. Читал этот словарь от обратного. Выискивал критику западных идеалистических философских течений, безоговорочно принимая их сторону; с воодушевлением впадал в «упаднические» настроения того же квиетизма, на ходу схватывая, в чем там суть да дело. И чего здесь было больше — интуитивного прозрения, внутренней установки критически подходить к любому утверждению, желания быть оригинальным; или всё же чувства противоречия, протеста разливанному морю «единственного верного учения»? И если Добролюбов, Чернышевский, будучи потомками священников, ставили мировоззрение, как говорится, с головы на ноги; то он, Фефелов, сын родителей, воспитанных в ленинской идеологии, проделывал обратный поворот — с ног на голову. И голова кружилась, пока он радостно стоял на ней. Потом, правда, нужно было возвращаться на ноги и идти в институт сдавать зачет по диалектическому материализму. У Спинозы Бог был уже с большой буквы. Философ на полутора страницах неопровержимо доказывал его существование. Как просто всё: Бог есть и с большой буквы!
Фефелов обернулся. Ему послышалось тиканье часов: тик-так, тик-так… Он вскинул руку и глянул на запястье — но нет же! — неделя как без часов, батарейки сели. Его догоняла резво идущая пара, стуча скандинавскими палками. Фефелов пропустил их… Но как они шли! Заштрихованные косым снежком, летящим с черного неба; с лицами, обреченными последней надеждой куда-то идти. «Пенсионер идет», — дал название этой городской вечерней зарисовке Фефелов. Будто прощупывают предстоящий путь по ледяному Стиксу. У него в памяти тут же всплыла другая картина — «Рабфак идет», которую он первый раз увидел на почтовой марке еще Советского Союза. На перспективе переднего плана, разглаженной до плаката, вышагивали тяжелой поступью трое молодых рабочих. По центру шел старшóй, угрюмым взглядом уставясь в книгу, раскрытую в руках. Через плечо в источник знания косился его младший товарищ. А взгляд девушки по другую руку угрюмого блуждал на стороне, словно там что-то поинтереснее и веселее. Картина походила на агитку, и было в ней что-то и от иконы, но с атеистическим наполнением. Молодые шли пока к знанию. Но и рабфак, и пенсионер в конечном итоге, читая книгу или стуча палками, идут к одному. И он, Фефелов, туда же…
Когда Фефелову перевалило за тридцать, он стал находить с разочарованием, что с таким же успехом доказывается обратное утверждение: бога — нет. И тоже на полутора страницах. А как-то один знакомый, закончивший физтех, сказал, что бог для него — поле с законами физики. На вопрос поконкретнее изложить, что он имеет в виду, был дан ответ: бог — это область пространства, в каждой точке которой определена какая-то величина. Постепенно Фефелов утерял желание разбираться, какая из полутора страниц соответствует истине. И причина не в том, что страна поменяла идеологию воинствующего атеизма на пышно отстраиваемый теизм, стала зело духовной, верующей, а он, как записной диссидент, переметнулся на другую сторону. Совсем не поэтому. Это был внутренний надлом, потеря всякого интереса выяснять — есть или нет. И что есть, а чего нет. Для него из тьмы неопределенности всплывал другой вопрос и ждал разрешения, гораздо более существенный и жизненный. Брал за горло или бил прямо под дых. Что там за чертой, по ту сторону жизни? Есть ли продолжение его, Фефелова, мысли, чувства? Живые так и будут после него тут топтаться. А он что? Это главный вопрос бытия. Из всех объяснений о загробных мирах, тонкоматериальных планах разных или вообще отсутствии чего бы ни было ему ближе всего было учение о перевоплощении. Сменит он оболочку, ступив вновь на грешную землю, поменяет прикид, научится новым словечкам, освоит последнюю модель мобильника, положит глаз на женскую особь… и будет опять мучиться неразрешимым этим вопросом. Это успокаивало. Давало смысл. Продолжение. Но через несколько лет, как думалось, — прочный фундамент положения о реинкарнации дал трещину, начал прорастать сорной травой сомнения. Вопрос свелся к тем же полутора страницам. Считай как хочешь. Многое показались теперь натянутым, подогнанным под лекала этого учения. А приведенные в известной книжке факты о якобы вспомнивших (назывались имена, даты, страны) свои предыдущие пребывания на земле не могли быть доподлинно проверены. Доказательств, как дважды два четыре, не было; а отсутствие своего опыта, на который можно бы опереться, подвешивало эти доводы в воздухе, как ту призрачную сущность, готовую нырнуть в новую жизнь. Ничего не помнил он о себе другом… А тут эта книжка!
Продолжение читайте в октябрьском номере журнала «Урал».
Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Олега Погасия. Материалы предоставлены журналом «Урал».
«Выбор Сенчина»
Фото: Максим Земсков
На сей раз собеседник в рубрике «Читаем с пристрастием» – представитель не одного федерального толстого литературного журнала, а нескольких. Да, известный писатель Роман СЕНЧИН публиковался в журналах «Знамя» и «Новый мир», «Наш современник» и «Дружба народов». В 2017 году переехал в Екатеринбург, объясняя это тем, что «время, когда писатели стремились в Москву, прошло». С тех пор Урал по-доброму считает Сенчина своим. Правда, Сенчин спустя несколько лет покинул Екатерибург, переехал. Правда, не в Москву… Но уральцы продолжают внимательно, почти по-родственному следить за его писательской карьерой, выходящими книгами. А потому – внимание: очередной выпуск «Урала», единственного в регионе толстого литературного журнала, читает не столько критик, сколько прежде всего писатель, прозаик.
Наш собеседник…
Роман СЕНЧИН – российский прозаик, литературный критик.
Родился в городе Кызыле Тувинской АССР. Окончил Литературный институт имени Максима Горького.
По мнению критика А. Рудалёва, «Сенчин представляет себя таким, каким его привыкли видеть: нелюдимый человек в чёрном и пишущий депрессивную прозу. Он этим вводит в заблуждение и многие заблуждаются. На самом деле это очень светлый писатель, при этом предельно серьёзный».
Как «доработать Вселенную»? А главное – зачем?
– Повесть «Однажды летом мы спасли Джульетту» интонационно напомнила любимый фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Тот же «угол зрения» – пацан с недетской иронией живописует, как волею случая попал в театральный кружок и как они ставили Шекспира. При этом очень точные наблюдения о мире – праведном менторстве взрослых, которые всегда знают «как надо», и о подростковом нигилизме. Для мамы героя и палочки от советского мороженого – арт-объект, а для него самого Чехов с Шекспиром – не истина в последней инстанции. Сюжет повести – «траектория микрочастицы» (подростки так и живут). Но герой, кажется, симпатичен? Образ сложился? И как вы думаете: не случайно же «Урал» поместил повесть не в рубрике «Детская», а среди вполне себе взрослой литературы?
– Да, это взрослая повесть. То есть её нужно читать в первую очередь взрослым, чтобы немного лучше понимать мир их детей. Вообще, с жанром «школьная повесть», «подростковая повесть» сейчас дела обстоят не самым лучшим образом. Повесть Анастасии Малейко отчасти эту ситуацию исправляет.
Прочитав её, я заинтересовался, что ещё написал автор. Прочитал несколько её пьес. В итоге открыл для себя нового писателя. Причём в равной мере и прозаика, и драматурга, что нечасто сейчас встречается – в отличие от времён Чехова, да ещё Петрушевской, сейчас драматургия и проза существуют в разных вселенных. Я лично за сближение цехов, за то, чтобы драматурги писали и прозу, а прозаики пробовали себя в написании пьес. Это полезно.
А что касается Анастасии Малейко, то этой повестью она показала, что она настоящий художник слова. Повесть яркая, пёстрая, достоверная, умная. С замечательными диалогами, чего, кстати сказать, в произведениях сугубых прозаиков часто недостаёт. Жду от Анастасии новых повестей и рассказов.
– То, что подростки «переделывают» Шекспира, – юношеская блажь или как раз тот самый способ «доработать Вселенную», о чём мечтает главный герой? Что это у автора? И что это для вас как читателя?
– Не раз слышал о том, что англоязычные читатели, владеющие и русским языком, сетуют: как вам повезло читать Шекспира в переводах Пастернака, Лозинского. Наверное, для англичан, а тем более американцев, язык Шекспира устаревший. Нечто вроде языка Фонвизина для нас. Но мы действительно знакомы с Шекспиром по относительно современным переводам. Мало кто читает переводы Полевого, а тем более Сумарокова… Поэтому молодёжь и подростки часто обращаются к Шекспиру. Тем более есть несколько отличных фильмов, где действие его пьес происходит в современном мире. А сюжеты Шекспира, особенно история Ромео и Джульетты, – это вечные сюжеты. И с их помощью люди, только вступающие в мир, надеются переделать его. Да, доработать Вселенную, как говорит герой. Это не блажь, а необходимый этап развития личности, что и зафиксировала художественно сильно Анастасия Малейко. Кстати, архаичная форма дневника здесь сработала. В последний раз это было (по моему мнению, конечно) в романе «Горизонтальное положение» Дмитрия Данилова, чей дар рассказчика поистине уникален.
«Наш» человек в Сербии. В эпоху коронавируса
– «Урал» по-хорошему начинает конкурировать с ежедневными изданиями – откликается на злобу дня. Снова тема коронавируса. Снова дневник (в августовском «Урале» мы прочли и оценили «коронавирусный дневник» из Испании). Только на сей раз – Сербия и «наш» человек, уралец, застрявший там волею судеб. При том что ситуация знакомая, в зубах навязшая (везде в мире одно и то же – маски, удалёнка, закуп «паникоёмких» продуктов впрок), почему, на ваш взгляд, печально-сиюминутная тема коронавируса важна в литературе? Что значимо в этом смысле в дневнике Виктора Боброва?
– Журнал «Урал» никоим образом не конкурирует с ежедневными СМИ, а занимается своим прямым делом. Журнал – это дневник. Дневник не только того, что создаётся в прозе, стихосложении, драматургии, но и того, что происходит в жизни. И дневник – это ведь не сводка новостей. Дневник – что человеческий, что общественный, какими являются наши толстые журналы, – это всегда художественная летопись. И такие вещи, как «Сербский коронавирусный дневник» Виктора Боброва, в журнале органичны и необходимы.
Подобное ведь было (или ещё есть) на «Эхо Москвы – Екатеринбург», где о буднях в период эпидемии рассказывали уральцы, оказавшиеся или живущие в других странах. Но радиоэфир – это одно, а очерк – совсем другое. Смею утверждать, что очерк долговечнее…
Эпидемия коронавируса уже немного, но навсегда, кажется, изменила человеческую цивилизацию. Уверен, что чем дольше пандемия будет продолжаться, тем изменения будут сильнее. Человечество худо-бедно справилось с чумой, оспой, холерой, маляриями, научилось продлевать жизнь людям с ВИЧ. Справится и с коронавирусом. Но каждая эпидемия человечество несколько меняла. Мы наблюдаем начало этих изменений. В том числе и с помощью таких работ, как «Сербский коронавирусный дневник».
Да, многие страны переживают волны эпидемии достаточно схоже, но есть отличия, местный, скажем так, колорит. Это и интересно, ценно. Возвращаясь к сюжетам, самому этому понятию – сюжетов вообще мало, все они были найдены, увидены ещё древними греками. Но главное ведь не сюжет сам по себе, а то «мясо» деталей, что нарастает на сюжете-скелете.
– Дневник Боброва – не просто хроника, в паре-тройке мест он публицистичен. Например, когда автор рассказывает, что прилетевший за россиянами 400-местный самолёт взял только… 61 человека (с пропиской в Москве и Московской области). О таком идиотизме не сообщали ни газеты, ни ТВ. Возможно, именно жанр дневника позволил коснуться этой «опасной», неприятной для власти темы?
– Не помню именно про Сербию, но это была распространённая практика – вывозить людей в один-два-три региона. Чтобы, мол, не распространяли заразу. Не знаю, насколько это идиотично, я не вирусолог, но людям, остающимся в другой стране часто без денег и без крыши над головой, в любом случае не позавидуешь. У Виктора Боброва особой остроты нет, обобщений практически тоже, но то, что вы назвали публицистичностью, необходимо. Ведь пишет не автомат, а человек, тем более не сторонний наблюдатель, а участник. Отсюда и эмоции, и попытки посмотреть на обстановку с некоторой высоты, попытки осмыслить ситуацию. В общем, всё правильно.
Вообще, я люблю открывать для себя что-то новое. И лучше не в дебрях «Википедии», не на «Яндекс-Дзене», где много бреда, к тому же написанного ужасным языком, а в журналах. И в этом номере, кстати, я сделал для себя несколько открытий. Одним из них стало содержание небольшой статьи, а вернее – сообщения, Аллы Мелентьевой «Восточная альтернатива». Спасибо ей. Об азиатских телесериалах, которые называют «дорамы», я ничего раньше не знал. Вообще, кино и сериалы Дальнего Востока и Китая для меня — тёмный лес. За исключением разве что Южной Кореи. Небольшая, но ярко, завлекательно написанная статья Аллы Мелентьевой породила во мне любопытство. При наличии Интернета, уверен, найти рекомендуемые ею дорамы не составит труда. Кругозор нужно расширять …
Вот если бы не Севастополь, а – Измаил…
– Мудрая Майя Никулина выступила с эссе «Севастополь: отдать невозможно». Речь о трёх оборонах города: событиях нынешних, 1854 года и Великой Отечественной. Пристрастно-детально Никулина погружает читателя в историю. Но не кажется ли вам, что в тех местах, где она остаётся писателем (например, пробирающий до оцепенения финал!), она сильнее «достаёт» читающего?
– Очерк Майи Никулиной оставил у меня неоднозначное впечатление. Да, написано мастерски, местами очень проникновенно, поэтично. Но, во-первых, о Севастополе в подобном ключе написано уже очень много. Севастополь ещё до всяких майданов был символом отделённых от России после 1991-го территорий, по духу, составу населения однозначно российских. Во-вторых, про обороны Севастополя тоже знают очень многие – все, кто хочет знать. В том числе и про оборону в 2014-м. В-третьих, Севастополь, как и весь Крым, нынче в России, и оторвать его возможно только ценой большой войны.
А вот если бы автор взяла не Севастополь, а скажем, Измаил, за который было пролито столько русской крови, где сейчас большинство жителей – русские… Или, например, Бендеры, тоже залитые русской кровью, причём многократно… Впрочем, я не поучаю Майю Петровну, просто делюсь своими читательскими мыслями.
Золя&Пруст. Издательства рискуют. Или… нет
– Небольшие (в масштабах журнала), но задиристые заметки писателя, критика и литературного агента Натальи Рубановой опубликованы в «тихой» рубрике «Критика и библиография». А ими бы открывать номер! Это же глас вопиющего в искажённом соцсетями пространстве литературы. По мнению Рубановой, тот же Фейсбук, где пользователи готовы выставить на всеобщее обозрение чуть ли не анализ мочи (да ещё ждут смайликов), пестует плебейство в читателях, самих литераторах – тех, что «не окрепли в коленках». И что хуже всего – в книгоиздателях! Роман, вы лучше знаете нынешние взаимоотношения писателей и издательств. Насколько Рубанова права? Что преодолимо, а что – увы и ах… Как вместо того, чтобы хайповать и лоббировать молодые недоталанты, удерживать в литературе «моду» на талант?
– С Натальей Рубановой мы знакомы очень давно. Читаем друг друга, иногда пишем о книгах и публикациях друг друга, что в наше время не такое частое явление – литераторы в большинстве своём сидят в своих норках.
Проблема, которую поднимает Наталья, старая и важная. В общем-то, я попытался посильно разрешить её – сначала основал при «Ридеро»* импринт под названием «Выбор Сенчина», который, правда, заглох, так как на меня в итоге свалилась вся работа – от собственно выбора и редактуры до вёрстки и обложек. А с конца 2018 года я при участии Интернационального Союза писателей выпускаю ежеквартальный журнал «Традиции&Авангард». Из самого названия следует, что в журнале представлены разные направления литературы… Кстати, Наталья Рубанова сотрудничает с журналом.
А проблема в том, что есть произведения – плохие или хорошие, сильные или слабые – написанные более или менее легко, понятно, без сложных стилистических узоров, а есть произведения, написанные и построенные сложно. Большинство читателей выберет первый вариант. Так было всегда. Взять тиражи книг Золя и Пруста – конечно, тиражи у Золя были во много раз больше, да и Пруста попросту не хотели издавать – «непонятно, о чём идёт речь». После издания отзывы практически отсутствовали.
Так и с произведениями Андрея Бычкова, Алексея Шепелёва, покойного Игоря Яркевича, самой Натальи Рубановой.
Какое издательство станет выпускать явно убыточные книги? Слава богу, находятся энтузиасты, но они редки. Случается, идут на риск крупные издатели, но и это бывает редко. И с этим ничего не поделаешь. Прусту повезло – правда, уже после смерти: на него возникла мода и периодически появляется интерес. Абсолютное же большинство подобных ему по мировоззрению, по методу, по психике в конце концов, писателей остаются безвестными. И тут талант или его отсутствие – дело десятое.
Конечно, издателям хотелось бы выпускать книги только бесспорно талантливых авторов, но при этом необходимо, чтобы книги раскупали. Сложный талант, понятный, грубо говоря, единицам, издателям… Хотел написать «неинтересен», но это не совсем так. Издатель может уважать такой талант, может даже выпустить одну его книгу, а вторую ему не даст выпустить бухгалтерия: смотрите, скажет, из тиража в три тысячи экземпляров за год купили шестьсот – мы в полном убытке.
Такие вот, по-моему, дела…
Опубликовано в №201 от 27.10.2020
Сюжет
Читаем с пристрастием
Представляем очередной номер журнала «Урал» с участием известных уральских литераторов.