приют при монастыре для детей
Под сенью «Отрады», или Где находят приют брошенные дети
Прочитав интервью в «МК» о детском приюте Свято-Никольского Черноостровского монастыря с Региной Шамс, захотелось всё увидеть своими глазами. В самом ли деле, как утверждает Регина, детей здесь недокармливают, жестоко наказывают и запрещают общаться с родителями? Ведь если это правда, то почему не проводят проверки соответствующие инстанции? Почему детские омбудсмены не пытаются докопаться до истины и защитить подопечных приюта «Отрада»? А если все это лишь журналистские выдумки, тогда что же в реальности стало причиной обиды бывшей насельницы монастыря, которая девять лет назад оставила обитель, но почему-то только сейчас решила поделиться своими воспоминаниями с прессой?
Слова «монастырский приют» обычно вызывают в воображении обывателя печальные картины в стиле Диккенса: серьезные ребятишки с грустными глазами в рваной одежде, аскетичного вида классы и спальни, скудная еда в детских тарелках…
Но что на самом деле ты, читатель, знаешь о монастырских приютах? Откуда в твоем воображении появились эти образы? Разве что благодаря нашумевшей истории о приюте в Боголюбове да еще паре страшилок, промелькнувших за последнее время в прессе. А теперь вот на блюдечке нам подают душераздирающее повествование Регины Шамс, которая добавила еще полсотни оттенков серого и в без того скудную палитру описания монастырских приютов.
Позитива нет совсем. Интересно – почему? То ли детский дом по определению не может быть хорошим, независимо от того монастырский он или нет? То ли у нас просто нет хороших детских домов? И тогда это реальная проблема, особенно если вспомнить призыв в том числе и государственных деятелей даже в сложных жизненных обстоятельствах не убивать нерожденных детей, а дать ребенку возможность появиться на свет и позволить обществу позаботиться о его жизни.
…По дороге в Малоярославский Свято-Никольский монастырь Калужской епархии мы вспоминали исторические события, связанные с этими местами. Как в октябре 1812 года под стенами монастыря произошло сражение, которое длилось 18 часов и решило судьбу России. Именно после битвы под Малоярославцем Наполеон принял решение отступать. Как гласит предание, терпевшие поражение французы видели в воздухе образ Божией Матери.
А ведь еще раньше, в 1480 году, было знаменитое «Стояния на Угре», после чего хан Ахмат неожиданно увел свои полчища, имевшие многократное превосходство над русским войском. Как полагали современники, причиной тому тоже стало заступничество Пресвятой Богородицы.
Монастырь исторически связан с расположенной неподалеку Оптиной пустынью, а в своей новейшей истории обрел прочную духовную поддержку братии Святой Горы Афон.
О приюте «Отрада», созданном при монастыре в 1995 году, известно, что он стал одним из первых монастырских приютов в новейшей истории Русской Православной Церкви. Монахини приняли в свою семью сирот при живых родителях, чьи отцы и матери страдали алкогольной и наркотической зависимостью. Сюда привозили девочек с трудной судьбой, тяжелыми психическими травмами. Здесь они обрели заботливое отношение, получили образование, лечение. Но самое главное – сестры стремились воспитать в них живую веру в Бога и любовь к Нему.
…Залитая ярким зимним солнцем дорога приводит нас к потрясающему своим архитектурным величием монастырю. Знакомство с приютом начинается для нас с храмов и святынь, затем плавно переходит к рассказу о монастырском укладе жизни и послушаниях сестер, одним из которых и является приют для девочек «Отрада».
В коридоре журналистов из Москвы встречают девочки лет восьми. Нарядные бордовые платьица ниже колен, белые вышитые воротнички, длинные волосы, аккуратно заплетенные в косички. Девочки приветливо здороваются, улыбаются и охотно, без смущения общаются с нами. Мы поднимаемся к ним в комнаты и обнаруживаем уютные спальни, просторные игровые комнаты с красивыми и дорогими игрушками.
Пока ждем фотографа, которого сестры самым подробным образом знакомят с различными помещениями приюта, девочки предлагают показать нам сказку. Но узнав, что времени у нас не так много, предлагают послушать песенку. Спрашиваю про любимую, и они почти в унисон радостно запевают: «Пусть бегут неуклюже…» Под любимый шлягер вместе с гостеприимной настоятельницей монастыря игуменией Николаей идем на экскурсию. Я пытаюсь заметить в детях какие-то проявления реакции на строгость монастырского воспитания, но они, кажется, просто радуются гостям.
Мы осматриваем классы и спортзал, лазарет и трапезную, кабинет труда и актовый зал… Впечатление потрясающее. Забота и внимание чувствуются в каждой мелочи: от оборудования классных комнат, спортзала и лазарета до стильного оформления холла и лестничных пролетов. И при этом уютно, как дома. Кажется, нет ни одного уголка, о котором не позаботились его обитатели. Вдоль коридора развешаны фотографии, на них выпускницы приюта.
– Вот Оля (имена воспитанниц приюта изменены. – Примеч. автора), она окончила Академию ракетных войск, а Ира – Институт военных переводчиков, Аня – Свято-Тихоновский, Маша стала матушкой… – перечисляет мать Николая, показывая на портреты красивых нарядных девушек.
– А монахини среди них есть? – спрашиваю с интересом. Понятное дело, если девочка еще в детстве увидела монастырскую жизнь изнутри, с ее нелегким трудом, строгостью и почти военным режимом, то, повзрослев, может избегать монастырских стен.
– Из семидесяти с лишним выпускниц последних лет только четыре монахини, – отвечает матушка. – Остальные, в основном, вышли замуж, родили детей, часто венчаются у нас, приезжают на праздники, знакомят с родственниками, одним словом, не забывают.
Спрашиваю о том, как дети попадают в приют, прошу рассказать о судьбах девочек. Но пришло время обеда, и матушка приглашает в трапезную, предлагает сначала подкрепиться и посмотреть концерт, а уж потом обо всем поговорить. Мы просим показать помещение, где едят дети. Интерьер и сервировка зала больше напоминают атмосферу института благородных девиц. На столе белые скатерти, хорошая посуда, столовые приборы…
– Молоко, сыр, сметану, овощи мы производим и выращиваем сами, – продолжает свой рассказ игумения. – Дети полноценно питаются, можно сказать, экологически чистыми продуктами. Но вот после нападок в прессе наши прихожане останавливают воспитанниц на улице и в храме и спрашивают, хватает ли им еды. Люди даже начали отказываться от воскресной трапезы, которую мы предлагаем после Литургии всем паломникам и прихожанам, говоря, что не хотят объедать девочек. Хотя еды у нас для всех вдоволь.
…Потом мы смотрим концерт, с трудом сдерживая слезы. Сразу видно, как много вложено в этих детей! Как можно было довести этих «потенциальных изгоев общества» до уровня профессиональных артистов, которые уверенно гастролируют с концертами по всему миру. Красивые костюмы, отличная вокальная и хореографическая подготовка, с любовью подобранный репертуар…
Но главное, пожалуй, это – лица. Чистые и радостные личики наших российских девчонок. «Наверное, это и есть самая лучшая проповедь Православия», – подумалось мне. – Нельзя сыграть и невозможно подделать мирное состояние души, радость от общения с матушкой, сестрами и их гостями».
– Дети очень переживают из-за всех этих нападок в печати, – делится игумения Николая. – Пишут стихи мне и сестрам, искренне пытаются выразить нам свою любовь. Недавно одна наша воспитанница, Настя, она учится на факультете журналистики, посетила мастер-класс, который проводил в Обнинске один из руководителей Высшей школы кино и телевидения, ведущий программ «Вести» и «Главная сцена», Эрнест Мацкявичюс. После своего выступления он предложил задавать ему вопросы. И Настя спросила, как в эпоху информационных войн защитить монастырский приют от клеветы? Что необходимо сделать, чтобы люди узнали о нем правду? По возвращении сестры, которые ездили с нею, рассказывали, как внимательно слушал Мацкявичюс ее вопрос, как постепенно смягчалось выражение его лица, как искренне он посоветовал ей осваивать профессию журналиста и почаще рассказывать на радио и телевидении о жизни монастыря и приюта. А потом стал говорить, что главный приоритет в жизни человека – это Бог и как важно молиться Ему.
«Отрада» – это приют для социальных сирот, тех, кто остался сиротой при живых родителях. О многих родителях этих красивых и спокойных девочек невозможно слушать без внутреннего содрогания.
Об этом трудно слушать, трудно писать, но еще труднее с этим жить. Конечно, у многих детей психологическая травма остается на годы. Но стоит ли этому удивляться?!
Мама Оли вышла из тюрьмы, когда девочке было десять лет. Женщина забрала ее из-под опеки и стала водить с собой по притонам – искала Оле «женихов». А чтобы девочке было не слишком противно, наливала ей шампанского… В приют Оля попала, когда ей исполнилось 12 лет.
Про родителей спрашивать страшно, но я все же задаю матушке вопрос:
– Вы разрешаете родителям встречаться с детьми? Отдаете ли детей обратно в семьи, если отец или мать изъявляют желание забрать их?
– Мы всячески поощряем желание родителей видеть своих детей, – спокойно отвечает игумения. – Хотя ситуации бывают разные. К примеру, родители Даши оба – наркоманы. Они давно развелись и сейчас живут как чужие люди. Папа привел к нам Дашу, потому что пока еще не может позаботиться о ребенке. Правда, он старается исправиться: снял квартиру рядом с монастырем, устроился к нам на работу. Он очень любит свою дочь и хочет видеться с ней. Ему есть ради кого жить. А мы всячески стремимся помочь семье воссоединиться. Конечно же, для ребенка нет большего счастья, чем жизнь с любящими мамой и папой. Только ведь не все родители, к сожалению, хотят этого…
У нас живут две сестрички. В один момент они вдруг начали регулярно получать письма от мамы, в которых та писала, что очень любит их и хочет с ними повидаться. Тогда мы решили летом свозить девочек в родной город. В сопровождении одной из наших сестер они на поезде поехали в город В. Какого же было разочарование девочек, когда мама не пришла встретить их на вокзал. Позже выяснилось, что письма им писала бабушка… Спустя какое-то время мы все же уговорили маму навестить девчонок в приюте, и та даже приехала в монастырь попаломничать. Увы, через несколько дней нам пришлось искать горе-мать по всем злачным местам нашего города. Мы обнаружили ее в бомжатнике и за счет монастыря отправили домой.
– Ваши девочки выглядят такими красивыми, ухоженными. И ведь взрослые уже: ни забот, ни пеленок… Неужели не дрогнуло материнское сердце?!» – удивляюсь я вслух.
Игумения лишь печально разводит руками – ответ, увы, напрашивается сам собой.
– А есть ли желающие удочерить девочек?
– Желающих, конечно, немало. Но вы поймите: наши дети особенные. Помощь психолога и участие в церковных Таинствах в их ситуации им жизненно необходимы, – отвечает мать Николая. – Сколько раз нам возвращали детей те родители, которые переоценили свои возможности. А ведь мы еще платим за образование детей, собираем девочкам приданое, выдаем замуж и даже устраиваем здесь свадебные торжества. Некоторым купили квартиры – ведь у многих родителей такой возможности нет.
А недавно родителям, изъявившим желание удочерить одну из наших воспитанниц, мы предложили выбор: забрать ее сейчас или подождать, пока девочка окончит институт, учебу в котором мы оплачиваем. Они согласились подождать и теперь постоянно навещают свою любимицу, привозят ей подарки. Девочки воспитаны так, что могут стать хорошими хозяйками, и, конечно же, бездетные супруги рады принять в свой дом тех, кто сможет позаботиться о них в старости.
В приюте есть девочки, которые живут вместе с мамами. Хотя у мам здесь, надо сказать, особый статус. Порядки в монастыре таковы, что женщинам, пожелавшим остаться в приюте, необходимо учиться относиться одинаково ко всем детям. Их специально предупреждают об этом при приеме в «Отраду». Ведь если проявлять нежные материнские чувства только к одному ребенку, то дети, чьи родители не могут или не хотят быть с ними, будут остро чувствовать боль и обиду.
К нашей беседе присоединяется Ольга Рыбак, бывшая воспитанница «Отрады», а сегодня специалист по связям с общественностью Центра православных медиа РГСУ. Ольга вышла замуж, родила ребенка. Параллельно с работой поет на клиросе и вообще выглядит вполне успешным и довольным жизнью человеком.
– Оля, а ты где мужа себе нашла? – спрашивают мои спутники.
– Мой муж пономарит в том же храме, где я пою. Матушка благословила меня поработать там, и, думаю, ее молитвами мы и познакомились. Я очень благодарна ей за все, и не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы по Божией милости я не оказалась в монастырском приюте. Возможно, меня и в живых бы уже не было – ведь в какой-то момент я просто перестала понимать, зачем вообще живу. Никто и никогда обо мне так не заботились, как в приюте. Когда я сюда попала, у меня появилось ощущение, что после того мира, где жила, я вдруг оказалась в сказке.
Конечно, в монастыре есть свои правила, свой строгий порядок, но за этой строгостью я всегда чувствовала большую любовь. А сегодня от людей в городе порой слышишь: «Мы такое прочитали про ваш монастырь…». «Но почему же вы у меня-то не спрашиваете об этом? – удивляюсь я. – Идет информационная война, и на этот раз наш монастырь стал очередной мишенью». Для многих из нас приют – это родной дом, и мы чувствуем, что должны его защитить. Мы с семьей бываем в приюте на всех праздниках. Я обязательно расскажу своей дочке, что для меня значит «Отрада». Матушка считает нас своими детьми, а наших детей – внуками. И для нас она – мама, что бы там ни писали и ни говорили о монастыре.
Мы слушали размышления монахинь и повзрослевших воспитанниц приюта о причинах медийных войн, о том, надо ли Церкви в них участвовать… И ответ напрашивался один: монастырь необходимо защитить от клеветы. И это будут делать те, кто здесь воспитывался, кто получил тепло и заботу, кто в детские годы обрел в «Отраде» единственный приют и настоящий дом, а сегодня при любой возможности стремится вернуться сюда, что повидаться с родными и близкими.
Впервые этот материал был опубликован в МК.RU c редакционным подзаголовком издания «Слишком долгая дорога к храму». Официальный сайт Синодального отдела по монастырям и монашеству «Монастырский вестник» публикует полную версию статьи.
Беседовала Екатерина Орлова
Фотограф: Владимир Ходаков
Ахилла
Главное Меню
Мы боялись игуменью и Бога: о детском приюте при Покровском женском монастыре Москвы
27 июля 2020 Ахилла
Сегодня Лидия Мониава, директор благотворительного фонда «Дом с маяком», опубликовала на своей странице в фейсбуке текст, посвященный детскому приюту при Покровском ставропигиальном женском монастыре Москвы:
«Вы, наверное, читали новости, как у настоятельницы монастыря обнаружили мерседес за 9,5 миллионов рублей. Там в монастыре есть приют для девочек. Диана, моя коллега по хоспису, жила в этом приюте.
Центр Москвы, метро Таганская, Покровский монастырь, где находятся мощи Матроны Московской и куда ходят сотни паломников каждый день. Территория монастыря огорожена забором. Внутри еще один забор — за ним дом игуменьи и корпус, где живут монахини и девочки из приюта.
Диана до 3 класса жила дома, училась в обычной школе, где у нее было много друзей и любимая учительница. Мама и бабушка стали очень активно ходить в церковь, дома были разговоры, что скоро конец света и надо спасаться. Как-то мама сказала, что была в Покровском монастыре, там очень красиво, видела девочек, они живут при монастыре настоящей православной жизнью. «Давай ты там тоже попробуешь пожить», — сказала мама Диане. Через несколько недель Диану отвезли в монастырь.
Так выглядела жизнь в Покровском монастыре в 2004 — 2007 годы глазами девочки из приюта:
„Вещи. Из дома можно было взять совсем минимум вещей. Телефон, игрушки, одежду нельзя.
Одежду выдавали всем одинаковую — длинные черные юбки, черные и белые платки. Школьная форма — черные платья и фартуки. Праздничная одежда — сарафаны и платья. Мне не нравилось ходить в длинных черных юбках.
Стричь волосы было нельзя. Волосы нужно было отращивать и заплетать в косы. За 4 года я ни разу не стриглась.
Комната. В одной комнате жили 4 девочки. Когда правила ужесточили, в одну комнату поселили 10 девочек.
Монахиню, которая отвечала за приют, звали матушка Конкордия. Она всем руководила и была противная. Непосредственно с нами находилась другая монахиня, она была как воспитательница. Сначала ее звали кажется Лидия. За 4 года ей 3 раза меняли имя — когда она становилась послушницей, потом инокиней, потом монахиней — имена ей меняли. Она была строгая, но понимающая.
Мое имя Диана, а в крещении — Люба. Там всех звали именами в крещении. Мне не нравилось, когда меня так называли.
Игуменью ужасно боялись. Она к нам редко приходила, помню только, что она все время только ругалась. У нее была келейница, через которую можно было записаться на встречу. С игуменьей нужно было согласовывать: звонки домой, покупку одежды и вещей, поездки домой. Она могла сказать да или нет.
Наказания. Пока мы были школе, монахини ежедневно проводили обыск у нас в комнате. Проверяли под подушкой, под матрасом, шкаф. Если в шкафу был бардак — все вещи выбрасывали на пол. У меня часто был бардак в шкафу.
Наказывали за воровство, если нагрубишь, если плохо уберешься. Если между завтраком, обедом ужином тебя засекут с едой. Если не слушаешься, если молитвы не читаешь. Нас не били, наказание было в количестве земных поклонов или дополнительном послушании.
Когда я стащила что-то из еды, меня заставили в трапезной, где ели игуменья и монахини, делать земные поклоны на протяжении всего времени, пока они ели.
Наказывали за общение с паломниками и другими людьми, которые не жили в монастыре. Если брали у них подарки, нас потом заставляли совершать поклоны.
Дырка в заборе. Там, где сейчас красная кирпичная стена, раньше был обычный забор. Под забором я нашла дырку, через которую несколько раз в неделю мы сбегали из монастыря в город. Но для этого нужна была нормальная одежда, ее привозили те, кто ездил домой, и потом прятали в пакете на улице. Мы снимали монастырскую одежду, оставляли ее около забора. Если кому-то удавалось сохранить косметику из дома, красились.
Гуляли по Москве, в основном ходили в магазин за чипсами и газировкой. Иногда спускались в метро (были девочки, которые никогда раньше не видели метро). Ночью тоже убегали. Последний раз мы вернулись, а пакетов с приютской одеждой нет, кто-то нас засек и их забрал. Бежали до приюта в городском.
Деньги иметь запрещалось. Но можно было своровать деньги в храме из ящика для пожертвований. На ящике было написать «приют» или «детям», поэтому брать оттуда мы не считали воровством, ведь это были деньги для нас. Деньги мы зарывали в землю, чтобы монахини не нашли.
Учились на территории монастыря. В одной из монастырской башен была школа. Учитель вел уроки сразу у нескольких классов. Учителям запрещалось общаться с нами вне уроков, привозить нам подарки. Если учитель нарушал правила, его меняли. В школе был компьютер — старый, без выхода в интернет. На нем нас учили печатать. По ночам мы лазили в класс поиграть на компьютере. Мы не учились в школе в первую и последнюю неделю поста, в первую неделю Пасхи. И если среди недели были православные праздники, мы тоже не учились. Сейчас я слышала, что детей из приюта уже возят в обычную школу.
Послушания. Утром мы ходили в школу, а вечером у нас были послушания. В трапезной для монахинь накрыть на стол, мыть посуду, резать салаты. Уборка коридоров, уборка в храме, следить за свечами в храме. За нами ходили и проверяли, если мы убрали плохо, нужно было все переделывать. Летом нас возили на подворье, там были поля с картошкой, мы должны были их пропалывать — с утра и до обеда каждый день. Самым легким послушанием было стоять в храме, где мощи Матроны, раздавать паломникам цветы. Мы менялись каждые 4 часа, за день дежурили так по 2 раза. По выходным послушание в трапезной весь день.
Молитвы мы читали каждое утро 40 минут. Вечером еще 40 минут вечерние молитвы в храме вместе с сестрами. Каждый день у нас был крестный ход по монастырю тоже с молитвами. Зачем нужен крестный ход, нам не объясняли, мы думали, что таким образом защищаем территорию.
Мясом не кормили никогда. Понедельник, среда и пятница — постные дни. По праздникам что-то пекли, в остальные дни еда была одна и та же. Первое, потом второе. Нужно было съесть все что в тарелке, пока не съешь, встать из-за стола нельзя. Я не люблю супы. Суп давали на первое каждый день, приходилось есть. Сладкое давали в ограниченном количестве, чипсы не давали вообще.
В монастыре была комната, где хранилось все для праздников — вино, наливки, красивая посуда. Комната не запиралась. Мы воровали там вино. Пили несколько раз в неделю, часто мы были пьяные, не могли встать, вели себя неадекватно. Один раз нам всем было очень хреново от вина, нас рвало. Монахини сказали, что мы все отравились едой. Я уснула за столом, когда мы кушали вместе с сестрами, но на это никто не обращал внимания. Монахини делали вид, что не замечают, что дети пьяные, старались это не афишировать и не говорили игуменье — иначе у них были бы потом проблемы.
Когда для игуменьи строили свой дом на территории монастыря, рабочие часто оставляли сигареты, мы их курили.
В монастыре жили только женщины. Общаться с мальчиками у нас не было возможности. У одной девочки был брат, его не пускали на территорию, потому что он мальчик. Одна девочка встречалась с рабочим. Секса у них не было, только целовались. Монахини возили девочку к гинекологу проверять. Одна монахиня убегала из монастыря встречаться с мужчинами.
Баян. У игуменьи была идея, что все дети должны играть на музыкальных инструментах. Никому не дали выбора на чем играть, и меня заставили играть на баяне. Еще нас заставляли петь, а я это терпеть не могла.
Дни рождения там не отмечали. Отмечали только день ангела — но не то чтобы отмечали, нам просто подарок дарили — икону, молитвослов, блокнотик. А игуменья, кстати, день рождения отмечала, гости к ней приезжали.
Медицина. За все время что я там жила, 1 раз нас возили из монастыря прививки делать. Когда мы болели, монахини сами лечили нас, врача не вызывали. Там была аптечка, в которой лежали очень вкусные леденцы для горла и доктор мом, мы их воровали.
За забор монастыря нас вывозили зимой в Кремль на елку, а летом на подворье монастыря в Орехово-Зуевском районе. Ну и все. На подворье тоже огороженная территория — там храм, огород, ферма, пруд и дом настоятельницы. У настоятельницы кстати всегда были свои машины и личный водитель.
Нам говорили, что вы отучитесь и куда захотите поступите. Но практически было не так. Девочка хотела поступить в медицинский институт, а ее хотели сделать монахиней, ее выгнали из-за этого из монастыря. Был случай, что девочке не разрешили доучиться в институте и сделали ее сначала послушницей, потом монахиней. В монахини очень молодых постригали, говорили, что в монастыре должно быть нужное количество монахинь.
Я придумала сбежать из монастыря. Бежать хотели 4 девочки. Если бы я сбежала домой, меня бы там, наверное, убили за это. Поэтому бежать решили к родственнице одной девочки. Мы собирали вещи, готовились. В день побега решили рассказать об этом учительнице, которая была очень добрая, и мы думали, что она за нас. Учительница рассказала игуменье. Игуменья на нас сильно орала. После этого нас поселили вместо 4, 10 человек в одну комнату. Больше нельзя было свободно выйти, нас водили строем, запирали на ключ. Строем в трапезную, строем в храм. Свободно перемещаться стало нельзя. Учительницу кстати из монастыря тоже выгнали, запретили ей с нами общаться.
Про Бога нам рассказывали, что, если причащаться не будешь, в ад попадешь. Если обманывать будешь, тоже в ад. Мы боялись Бога.
Каждую неделю мы должны были исповедоваться, от этого нельзя было отказаться. Мы быстро просекли, что если на исповеди что-то скажешь, это докладывали игуменье. Из исповеди одной девочки игуменья узнала, что мы пили вино. Я перестала что-то реальное рассказывать. Была книжка со списком грехов, я переписывала грехи оттуда и на исповеди читала это.
Из-за попытки побега и других нарушений, из монастыря позвонили моей маме и сказали, что она может поселиться сама в монастыре и тогда меня там оставят, или меня нужно забрать. Мама приехала в монастырь, прожила там 2 недели. Ей не понравились все эти правила, и она забрала меня домой.
Мне было 13 лет. Меня отдали в новую школу. Про монастырь я никому не рассказывала — стеснялась этого. Просто сказала, что меня из другой школы перевели.
У меня были сложности в общении. Я всего боялась. Школа была большая, 3 этажа, там надо было искать кабинеты, я боялась, что не найду. В метро ездить боялась, в монастыре ведь нас только на машине возили. Все было новое, это очень пугало. Друзей у меня не было. Образование в монастыре было ужасное, в новой школе я поняла, что математику не знаю. Но класс был хороший, они начали меня поддерживать, с нами психолог работала. Месяц мне было совсем страшно, потом появились друзья.
Первое время я ездила в монастырь к девочкам в гости, потом не захотела больше общаться ни с кем их монастыря.
В храм после этого я почти перестала ходить”.
P.S. Тк важно услышать обе стороны, вот версия глазами монастыря».
Если вам нравится наша работа — поддержите нас:
Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340 (Плужников Алексей Юрьевич)
Или с помощью этой формы, вписав любую сумму: