подумаешь они спасли расею а может лучше было не спасать
Они спасли Отечество
Дух эпохи на Руси бывает таков, что пишутся и печатаются миллионными тиражами стихи попросту гнусного рода. Вот что писалось и печаталось в 1920-х в соответствии с догмами исторической школы М.Н. Покровского, с привязкой, разумеется, к конкретному внутриполитическому моменту.
Крепкий Минин стоит раскорякой,
Перед дворянским кривлякой,
Голоштанным воякой,
Подряжая вояку на роль палача.
И всем видом своим оголтело крича:
— В поход, князь! На Кремль! Перед нами добыча!
Кричит с пятернею одной у меча, а другой пятернею тыча,
На гранитный надгробный шатер Ильича.
Это Демьян Бедный (Ефим Придворов), которого когда-то любил цитировать Ленин, официально объявленный «великим писателем», награждённый за победы на литературном фронте орденом боевого Красного Знамени и имевший квартиру в Кремле. Молодым тоже так хотелось. Поэт-комсомолец Джек (Яков) Алтаузен рубил не под Бедного – под Маяковского:
Я предлагаю
Минина расплавить,
Пожарского.
Зачем им пьедестал?
Довольно нам
Двух лавочников славить,
Их за прилавками
Октябрь застал.
Случайно им
Мы не свернули шею.
Я знаю, это было бы под стать.
Подумаешь,
Они спасли Расею!
А может, лучше было б не спасать?
Рубил лихо, но до товарища Демьяна не дотягивал. Не предлагал «взорвать динамитом» «самый подлый, какой может быть, монумент!», а – переплавить, с пользой для дела.
Точку зрения одной из «башен Кремля», – как теперь говорят, – прозой изложил театральный журналист Владимир Садко (Блюм) в материале «Пора убрать исторический мусор с площадей». Это как раз про «подлый монумент»: «В Москве, напротив Мавзолея Ленина, и не думают убираться восвояси „гражданин Минин и князь Пожарский“ — представители боярского торгового союза, заключенного 318 лет назад на предмет удушения крестьянской войны» («Вечерняя Москва», 27 августа 1930 года). В отличие от фельетона малоизвестного Садко стихотворные фельетоны Демьяна Бедного печатались в главных СМИ советского государства, их читали и ими руководствовались миллионы. Д. Бедный, желая соответствовать, здесь ошибся, не чувствуя перемен. Из-за кремлёвской стены вдруг раздался окрик.
6 декабря 1930 года Секретариат ЦК ВКП(б) в срочном порядке обсудил фельетоны Демьяна Бедного: «ЦК обращает внимание редакции «Правды» и «Известий», что за последнее время в фельетонах тов. Демьяна Бедного стали появляться фальшивые нотки, выразившиеся в огульном охаивании «России» и «русского»… и объявлении «лени» и «сидения на печке» чуть не национальной чертой русских…». И.В. Сталин, разделываясь с троцкистской башней, разъяснил:
«Проделав Октябрьскую революцию», русские рабочие, «конечно, не перестали быть русскими» и поэтому не след рисовать русских лентяями, а прошлое России – «сосудом мерзости и запустения», что есть «клевета на русский народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата».
Охотно можно поверить, что в ответ на клеветнические фельетоны Д. Бедного, – который был как бы оскорблён тем, что против Мавзолея находятся Минин и Пожарский, – однажды в народе и возникла ответка-анекдот. Минин, указывая на соседа: «Смотри-ка, князь, какая мразь у стен Кремлевских улеглась».
Будет и ещё великий парад, который примут Минин и Пожарский – парад Победы 24 июня 1945 года.
Автор памятника – выдающийся русский скульптор Иван Петрович Мартос (1754–1835), ректор императорской Академии художеств, действительный статский советник, уроженец Малороссийского местечка Ичня (ныне Черниговская обл. Украины).
Он автор и ещё одного знаменитейшего памятника – градоначальнику Одессы, генерал-губернатору Новороссийского края герцогу де Ришельё (оказался одним из последних в его творчестве). А перед тем – царственным особам: великой княгине Александре Павловне, императрице Екатерине Великой, императору Александру I; ещё: Потемкину в Херсоне, Ломоносову – в Холмогорах.
200 лет назад, в 1817 году, памятник Минину и Пожарскому, отлитый в Санкт-Петербурге литейных дел мастером Василием Петровичем Екимовым (1758 – 1837) водным путём – через Нижний Новгород (!) – был доставлен в Москву. К слову, припомним: всемирно известны и некоторые другие работы Василия Екимова: в Петергофе фонтан «Самсон, разрывающий пасть льву», статуи Кутузова и Барклая де Толли у Казанского собора. Екимов был учителем П.К. Клодта в литейном искусстве… Вспомним и о другом мастере, непосредственно причастном к созданию памятника. Это каменотёс, «колонных дел мастер» Самсон Ксенофонтович Суханов (1768 – 1840), который и изготовил из красного гранита пьедестал великому памятнику. Суханов за свою жизнь реализовал немало проектов архитекторов, без которых непредставим облик Петербурга. Он создал колоннады Казанского и Исаакиевского соборов (что и поныне кажется невероятным), изготовил внутренние убранства Казанского собора, оформил стрелку Васильевского острова, изготовил Ростральные колонны…
Самый первый парад бронзовые Минин и Пожарский «приняли» в 1818 году, всего через шесть лет после Великого пожара и изгнания Наполеона. Московский газетчик живо передаёт атмосферу Красной площади 20 февраля 1818 года, в день открытия памятника:
«Во время сего торжественного обряда, стечение жителей было неимоверное: все лавки, крыши Гостиного двора, лавки, устроенные нарочно для дворянства около Кремлевской стены, и самые башни Кремля были усыпаны народом, жаждущим насладиться сим новым и необыкновенным зрелищем».
Памятник героям был укрыт покрывалом. В 11 часов из ворот Никольской башни в сопровождении свиты выехал на коне император. «Мгновенно раздалась музыка. Из Спасских ворот тут же появилась парадная карета императрицы Марии Фёдоровны. Александр Павлович объехал войска, выстроенные для парада, и встретил карету императрицы. «При приближении Их Величеств вдруг завеса упала, и герои представились во всём их величии…» Императорская чета остановилась в стороне от монумента, и начался парад. Церемониальным маршем, отдавая честь, двинулись – конные и пешие – войска. На лицах многих воинов ещё жил отблеск огня недавней Отечественной войны и Заграничного похода. Звучала оратория композитора Степана Аникеевича Дегтярёва «Минин и Пожарский» на стихи Николая Дмитриевича Горчакова, произведение, кажется, нами забытое.
Впечатление, которое производил на современников монумент, пылко передаёт в письме родителям 18-летний студент Виссарион Белинский: «Когда я прохожу мимо этого монумента, когда я рассматриваю его, друзья мои, что со мною тогда делается!
Какие священные минуты доставляет мне это изваяние! Волосы дыбом подымаются на голове моей, кровь быстро стремится по жилам, священным трепетом исполняется все существо мое, и холод пробегает по телу. Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане вечности.
Они всегда будут воспламенять любовь к Родине в сердцах своих потомков. Завидный удел! Счастливая участь!».
Это был первый памятник в России не монаршей особе, но так же олицетворявший собой внимательный взгляд русских в глубины своей души. Следующим подобного рода памятником через 62 года будет памятник Пушкину. Событие 1818 года было настолько исключительным, что в очерке «Историческое описание монумента, воздвигнутаго гражданину Минину и князю Пожарскому» особо оговаривалось, что памятник героям это памятник и Александру I: «Слава великих людей созревает в потомстве. Громадному великими победами веку Александра I предоставлено воздать должную дань сим героям XVII века и, в знак общественного к ним почтения, воздвигнуть достойный их памятник, который возвещать будет грядущим временам и славное царствование Монарха и величие подвига Минина и Пожарского, для спасения отечества ими предпринятых».
Сохранился документ, известна дата, когда впервые была высказана идея о создании монумента русским героям. 1 февраля 1803 года было написано: «ИНИЦИАТИВА Вольного общества любителей словесности, наук и художеств о сооружении памятника Минину, Пожарскому и Гермогену». Идею озвучил создатель общества писатель-философ Василий Васильевич Попугаев (1778–1816). Документ гласит: «В заседании член общества Попугаев В.В. в речи своей призвал общество выступить с инициативой «начертать проект для сооружения памятника Пожарскому, Минину и Гермогену, для Москвы за счет добровольного пожертвования граждан»». Памятник мыслилось открыть к 200-летию освобождения Москвы от оккупантов и семибоярщины, в 1812 году.
И.П. Мартос в 1807 году опубликовал гравюру с изображением варианта памятника. Гравюра была разослана по городам и весям. Размеры монумента поражали: высота превосходила конную статую Петра I. Сравнение не случайно, было решено, – «композицию металла употребить того же достоинства, как в монументе Петра Великого».
Отливка столь сложной фигуры – сложная технологическая операция. Столь сложная, что решено было отливать скульптурную композицию в Петербурге, где имелись необходимая литейные мастерские. Металл варился (1100 пудов, около 18 тонн) 10 часов, заливка длилась в один приём 9 минут… В Европе той поры ничего подобного делать не могли.
Нижегородцы возжелали установить памятник у себя – в городе, который инициировал и собрал победоносное ополчение. Вероятно тогда же скульптурное изображение патриарха Гермогена, духовного вождя освободительной войны, не было взято в композицию.
Наполеон помешал управиться в срок.
«Захотим помочь Московскому государству, так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего; дворы продавать, жён и детей закладывать, бить челом тому, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником», – слова Кузьмы Минина – слова подведённого к краю пропасти русского человека.
В 1812 году эти слова вновь стали актуальны – наполнились огненным смыслом.
Мартос, работая над памятником во время войны, на одном из барельефов (где Минин собирает пожертвования) изобразил себя, ведущего двух своих сыновей. Один, подававший надежды, что в будущем станет скульптором, погиб в 1813 году; второй успешно воевал в армии адмирала П.В. Чичагова…
После изгнания Наполеона было принято решение установить памятник не в Нижнем, а в Москве. Мартоса спросили, он указал и место – центр Красной площади.
Заглянуть в пропасть и ужаснуться, осознать, что это край, подтолкнули послания духовенства, в первую очередь грамоты патриарха Гермогена. Патриарх проклял оккупантов. Грамоты зачитывались в храмах во время вечерних богослужений.
Вернулись к вопросу о создании памятника патриарху, уморённому интервентами голодом, через век. В 1910-м идея установки памятника была одобрена Священным Синодом.
В 1913 году Гермоген был причислен к лику святых. Памятник планировали установить напротив Минина и Пожарского, у Кремлёвской стены, в том месте, где в свой час возник Мавзолей. Может и промыслительно, что не успели. Взорвали б и переплавили в 1930-е…
Интересно, что идея памятника патриарху Гермогену всё время волновала умы русских людей. Памятник Гермогену был открыт в Александровском саду в пасхальные дни 2013 года (скульптор Салават Щербаков).
С 2005 года праздник Казанской иконы Божией Матери 4 ноября и день освобождения Кремля в 1612 году отмечается как День народного единства.
В известном смысле, в празднике заложена мечта. Ведь русский народ разделён, рассеян по осколкам исторической России.
В Киеве в этот день, как и в столице, как и в других городах Святой Руси, проводятся крестные ходы – празднуя Казанскую, празднуя освобождение от Смуты.
Подумаешь они спасли расею а может лучше было не спасать
«Я предлагаю Минина расплавить.
Пожарского. Зачем им пьедестал?
Довольно нам двух лавочников славить.
Их за прилавками Октябрь застал.
Случайно им мы не свернули шею.
Им это было бы подстать.
Подумаешь, они спасли Расею.
А может лучше было б не спасать?»
Эти строки написал в 1930, ныне прочно забытый, советский поэт Джек Алтаузен.
Поэт бывший, мягко выражаясь, рупором экстремистского крыла большевистской партии, которые ради призрачной Мировой революции и лозунга «Пролетарии всех стран соединяйтесь», готовы были снести всё под чистую.
Снести всё, что связано с самим именем «Россия»
К счастью, у руля управления государства находился товарищ Сталин, который боролся с потерявшими берега коммунистами-фанатиками.
С кем-то, как Джек Алтаузен или Демьян Бедный – уговорами, в виде статей в газетах, а с другими, более отмороженными на голову – путем очистительных расстрелов или ледорубом по темени.
История – дама с очень мрачным юмором,
через одиннадцать лет после написания Джеком стихов про «случайно несвернутые шеи Минина и Пожарского» европейские пролетарии объединились, и под руководством социалистической рабочей партии пришли уничтожать Россию.
Джек Алтаузен дожил до слов сказанных Сталиным на параде 7 ноября 1941 года:
«Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас непобедимое знамя великого Ленина!».
Мучила ли его совесть, за написанное десяток лет назад стихотворение?
Вряд ли. Восторженных фанатиков совесть никогда не мучает.
А в следующем 1942 году, в мае, в котле под Харьковом, поэт, который сожалел о том, что Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский «спасли Расею» встретился лицом к лицу с теми, с кем он предлагал соединяться – с пролетариями из Германии.
И погиб, будучи в звании батальонного комиссара – спасая Россию.
Смердяковы
Смердяков: «В двенадцатом году было на Россию великое нашествие
императора Наполеона французского первого, отца нынешнему,
и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы:
умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе.
Совсем даже были бы другие порядки-с».
Ф.М.Достоевский. Братья Карамазовы
Вчера, в День народного единства, то есть в День Казанской иконы Божией Матери на меня из сети выпрыгнул стишок давно забытого комсомольского поэта Джека Алтаузена.
Я предлагаю Минина расплавить,
Пожарского. Зачем им пьедестал?
Довольно нам двух лавочников славить,
Их за прилавками Октябрь застал,
Случайно им мы не свернули шею
Я знаю, это было бы под стать.
Подумаешь, они спасли Расею!
А может, лучше было не спасать?
Буквально за несколько дней до этого мой теперь уже бывший фэйсбуковский друг написал, что Россия в качестве тюрьмы народов достала всю Европу и что Наполеон был призван спасти российский народ от скверны царизма. Вы же сами это знаете, убедительности ради написал мне мой фэйсбуковский друг, теперь уже бывший.
Я ответил, что это точка зрения Смердякова, на что воспоследовал ответ бывшего друга, что он, дескать долгое время читал курс по Достоевскому и что Достоевский сам был во многом Смердяковым, особенно в конце жизни.
Алтаузен погиб в 1942. Видимо, СССР стоил того, чтобы его защищать. Впрочем, и эта точка зрения подвергалась сомнению в годы так называемой перестройки. Мол, если бы проиграли войну, то сейчас бы пили баварское пиво.
В фэйсбуке, кстати говоря, можно найти немало интересного. Например, о том, что Дева Мария была еврейкой, не была Богом, поэтому поклоняться ей грех.
ПОСАДИТЬ ПОЭТА (ДЖЕК АЛТАУЗЕН VS ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ)
Алтаузен делал потихоньку карьеру, выпуская сборнички стихов и почитывая их с эстрады. У тогдашней молодежи он пользовался популярностью. В стихах Алтаузена билась темпераментная жилка времени.
До поры до времени главным оппонентом «комсомольских» поэтов был породивший их Маяковский. Костерил он ребяток за непрофессионализм, стремление прикрыть нужной темкой убогость рифм.
Но Маяковский умер, желающих дискутировать с государственным трендом не находилось. Для наследников Серебряного века (Пастернак, Ахматова), конструктивистов (Сельвинский, Кирсанов), новокрестьянских поэтов (Орешин, Клюев) Жаров и компания были людьми другой профессии. О чем с ними говорить?
И тут появился Павел Васильев.
Это был юноша «кровь с молоком», которого все сочли прямым наследником Есенина. К сожалению, Васильев унаследовал не только дар великого поэта, но и его разухабистость. Он постоянно попадал в пьяные переделки.
Дошло до того, что Васильева одернул классик пролетарской литературы Горький. 14 июня 1934 года ряд газет опубликовал его статью «Литературные забавы». Проводя знак равенства между хулиганством Васильева и фашизмом, Горький цитировал письмо литератора, предпочитающего остаться анонимным.
«А вот — Васильев Павел, он бьёт жену, пьянствует. Многое мной в отношении к нему проверяется, хотя облик его и ясен. Я пробовал поговорить с ним по поводу его отношения к жене.
— Она меня любит, а я её разлюбил… Удивляются все — она хорошенькая… А вот я её разлюбил…
Развинченные жесты, поступки и мысли двадцатилетнего неврастеника, тон наигранный, театральный»
С женщинами молодой, чувствительный поэт действительно заигрался. Первую жену Васильев бросил глубоко беременной, сойдясь с Еленой Вяловой (сестрой редактора «Нового мира» Ивана Гронского).
От Елены начал погуливать в сторону известной московской красавицы Натальи Кончаловской (в будущем жена Сергея Михалкова). Ей Васильев посвятил «Стихи в честь Натальи», где героиня…
Так идет, что ветви зеленеют,
Так идет, что соловьи чумеют,
Так идет, что облака стоят.
Так идет, пшеничная от света,
Больше всех любовью разогрета,
В солнце вся от макушки до пят.
Так идет, земли едва касаясь,
И дают дорогу, расступаясь,
Шлюхи из фокстротных табунов,
У которых кудлы пахнут псиной,
Бедра крыты кожею гусиной,
На ногах мозоли от обнов.
Эти стихи знала вся литературная Москва.
И потому нет оправдания Джеку Алтаузену.
Ведь именно он 14 мая 1935 года на пьяной вечеринке уничижительно отзывается о Наталье Кончаловской, глядя Васильеву в глаза. Васильев бросается в драку.
Не знаю, чем конкретно Васильев достал Алтаузена и компанию. Нынешние русофилы, ясен пень, пытаются провести Васильева, как жертву еврейского заговора. Не думаю, что ненависть к таланту имеет национальность. А компания продемонстрировала именно ее.
Конечно, это была провокация. Противников поэта бытовой скандал не устраивал. Через десять дней «Правда» опубликовала «Письмо в редакцию», текст которого составил Александр Безыменский.
«В течение последних лет в литературной жизни Москвы почти все случаи проявления аморально-богемских или политически-реакционных выступлений и поступков были связаны с именем поэта Павла Васильева…
Последние факты особенно разительны. Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме по проезду Художественного театра, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу Асеева и других советских поэтов. Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошёл расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…
Мы считаем, что необходимо принять решительные меры против хулигана Васильева, показав тем самым, что в условиях советской действительности оголтелое хулиганство фашистского пошиба ни для кого не сойдёт безнаказанным…»
И уже через два месяца Васильева осудили на полтора года лишения свободы.
Вольно или невольно застрельщиком этой истории стал Джек Алтаузен.
Васильева выпустят через год, потом снова схватят и уже расстреляют.
Джеку Алтаузену судьба приготовила другую гибель.
Нет – нет, да и приведет кто-нибудь из публицистов строки Алтаузена:
Подумаешь они спасли расею а может лучше было не спасать
Пролеткультовец Джек Алтаузен, глашатай революции, в свое время предлагал:
«Я предлагаю Минина расплавить,
Пожарского. Зачем им пьедестал?
Довольно нам двух лавочников славить,
Их за прилавками Октябрь застал,
Случайно им мы не свернули шею
Я знаю, это было бы под стать.
Подумаешь, они спасли Россию!
А может, лучше было не спасать?»
И до, и после большевиков покушались на светлые образы героев Нижегородского ополчение не раз. То предавали их забвению, то вспоминали вновь… Увы, любовью к «отеческим гробам» Россия никогда не страдала.
«Нижегородцы не помнят своих дат…., — горько вздыхал знаменитый писатель П.И. Мельников-Печерский, — Нижний Новгород не празднует своих имен… Мы очень равнодушны к предметам, напоминающим нашу славу». Вздохнем и мы…
Несколько раз в Нижнем перезахоранивали прах национального героя Кузьмы Минина. В конце концов, захоронение потеряли: есть все основания полагать, что в Нижегородском кремле в Михайло-Архангельском соборе покоятся останки не Минина и его родных, но других людей. Могила Дмитрия Пожарского на столетие была утрачена, вновь обретена в 1852 г. в Суздале в Свято-Ефимиевом монастыре личными стараниями чиновника по особым поручениям любителя старины А.С.Уварова.
Сегодняшняя ситуация — иного рода. После учреждения нового «старого» государственного праздника — Дня народного единства 4 ноября (для православных — День Казанской иконы Божией Матери) — кто только и что о спасителях России не говорит и не пишет!
На всяк роток, что называется, не накинешь платок, но порассуждать в преддверии очередного праздника стоит.
ЗА НЕДЕЛЮ до прошлогоднего 4 ноября в статье с символичным названием «Смутный праздник» одна газета вполне серьезно писала, что князь Пожарский «был очень ненадежным с политической точки зрения — замечен среди тех, кто присягал королевичу Владиславу». Кроме того, был князь «посредственным полководцем и крайне нерешительным человеком. Во время похода князь вынашивал мысли об отказе идти на Москву и только воля Минина заставила ополченцев продолжить движение».
Газета, представьте себе, нижегородская, довольно популярная в регионе. Так-то в Н. Новгороде чтут память руководителя Нижегородского ополчения! Но достается и земляку — Кузьме Минину!
«Минин приказал горожанам собрать в фонд ополчения сумму, равную пятой части имевшегося у них имущества. Кто-то сдавал деньги добровольно, но главную часть средств собирали силой профессиональных воинов, которых называли „оценщиками“. Они действовали беспощадно, не делая скидок никому — ни церквям, ни монастырям, ни боярам, ни купцам, ни бедному люду. Особенно досталось последним — за них вносилась требуемая сумма, а их самих, их жен и детей отдавали в вечную кабалу кредиторам, которые обращали несчастных в крепостных рабов».
«Что же в итоге получается? — вопрошает газета. — А то, что никакого народного единства, о чем сегодня вещают кремлевские идеологи, в те лихие года не было и в помине — во всем разуверившийся народ чисто по-садомазохистки „наслаждался“ самоуничтожением, политическая элита погрязла в тотальной измене и в самом гнусном стяжательстве».
Н-да… Бедный читатель! Он поражен «ненадежностью» Д. Пожарского (тут «мысли вынашивал», там«присягал»), возмущен «жестокостью» К. Минина (ну-ка, читатель, если бы Вас самих выставили на торги?!), негодует по поводу политической элиты, что, как всегда, «погрязла в тотальной измене и в самом гнусном стяжательстве». И, конечно же, до боли ему жаль родной народ, который столь привычно и «чисто по-садомазохистки «наслаждался» самоуничтожением»…
«Что же в итоге получается?» — вслед за газетой спросим и мы. Кроме «самоуничижения», горечи и досады на «кремлевских идеологов», навязавших нам какой-то дурацкий, «смутный» праздник, на самих себя, таких испокон веков пришибленных и бездарных, — ничего!
Читатель верит печатному слову. И даже не подозревает, что оценки и факты, которые с прокурорской сдержанностью излагает газета, не более чем байки! Их автор — либеральный и довольно известный историк второй пол. XIX в. Н. Костомаров. Либеральный — от латинского liberalis, свободный, вот и позволял себе…
Мягко говоря, данный исследователь излишне вольно трактовал те или иные факты отечественной истории, характеризовал те или иные исторические личности, оперируя при этом, и нередко, ничем реально не подкрепленными собственными допущениями и домыслами…
Особо не жаловал Костомаров Дмитрия Пожарского. В своей монографии «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» так представляет его:
«Этот князь происходил из стародубских князей суздальской земли, потомков Всеволода Юрьевича, и принадлежал к так называемым «захудалым» княжеским родам, т. е. не игравшим важной роли в государственных делах в предшествовавшие времена. Сам Димитрий Пожарский не выдавался никакими особенными способностями, исполнял в военном деле второстепенные поручения, но зато в прежние времена не лежало на нем никакой неправды, не приставал он к Тушинскому вору, не просил милостей у польского короля». Другими словами, единственным достоинством этого «посредственного» князя только и было, что «в прежние времена не лежало на нем никакой неправды». Естественно, при таком да отношении, что бы ни сделал, ни помыслил князь, все будет неладно!
Владиславу присягнул? Так польскому королевичу, с условием, что примет тот православие, с пол-России присягнуло (устал народ за десять-то лет от безвластия), а не присягнули те, кто тушинскому «вору», Лжедмитрию II, «крест целовал» Например, стоявший под Москвой казачий воевода князь Д. Трубецкой, получивший от «вора» боярство.
«…боялся идти под Москву, пока там были казаки»? «…хотя Трубецкой убеждал его поспешить»? Но ведь сам же Костомаров тут же и пишет, что сотоварищ Д. Трубецкого другой казачий воевода И. Заруцкий не желал единения с Нижегородским ополчением и его лидером, убийц к Пожарскому подсылал (покушение было в Ярославле, на воеводу в толпе напали с ножом, чудом смерти избежал).
И что это за термин научный такой — «боялся»? Кого, Трубецкого? Заруцкого? На это Костомаров и намекает: «Когда Заруцкий, после неудачного покушения избавиться от Пожарского (…) убежал из-под Москвы, Пожарский стал смелее, но все-таки не доверял Трубецкому. Выступивши из Ярославля, он шел к Москве очень медленно».Крадучись, что ли, наступал?
Но, быть может, в «неспешности» Дмитрия Михайловича иные причины, кои костомаровский контекст не предполагает?
Выскажем «догадку», которая выглядит сущей правдой: под Ярославлем воевода четыре месяца силы копил, проявлял также разумную осторожность!
Из Нижнего вышло, по данным исследователей, от силы 3−3,5 тысячи войска, а из Ярославля — уже около 10 тысяч, причем отлично снаряженного (на сбор численности, снаряжение требовались средства, которых поначалу не было, и время)… Прежде надо было окрепнуть, а уж затем спешить в объятья казачьих воевод Трубецкого и Заруцкого, которые вначале «допустили» убийство Прокопия Ляпунова, руководителя Первого ополчения, в котором Д. Пожарский тоже участвовал, а потом — покушение на самого Дмитрия Михайловича. Недаром, Заруцкий, под командой которого были тысячи сабель, как только сорвалась попытка «избавиться от Пожарского», порснул из-под Москвы. Так кто же кого «боялся»?
Намекает Костомаров и на притязания Пожарского на престол: «…впоследствии обвиняли его в том, будто он истратил до двадцати тысяч рублей, подкупая голоса в свою пользу».
В дальнейшем жизненном пути князя Костомаров тоже не видит ничего примечательного: «…жил долго, но не играл важной роли, как можно было бы ожидать. Он не был ни особенно близким к государю советником, ни главным военачальником. Ему не поручали особенно важных государственных дел. Служба его ограничивалась второстепенными поручениями».
Ничего себе —«второстепенными»! При церемонии венчания Михаила Романова на царство князь Д. Пожарский, между прочим, «державу» нес (венец держал некогда прислужник поляков Иван Романов, скипетр — тушинский боярин Дмитрий Трубецкой).
Впоследствии, по поручениям царя изгонял остатки интервентов с земли Русской, ни одного сражения ни до, ни после воцарения Романовых не проиграв. Так что, выбирая из многих воевод, не ошиблись народ и Кузьма Минин. Вел дипломатические переговоры. Собирал налоги в казну. Воеводствовал в Новгороде. Руководил Ямским, Разбойным, Поместным, Судным приказами, на современный лад — был федеральным министром! Что бы ни поручалось, справлялся блестяще. И никаких служебных промашек за ним за многие годы, фактов интригантства, подсиживания карьерных соображений ради, или же мздоимства, чем издавна грешат на Руси чиновники!
В конце концов, победителей не судят! Но Костомаров иного мнения.
Насколько Дмитрий Пожарский в представлении Костомарова «мягкотел», настолько «крут» и «неумолим» Кузьма Минин.
В статье «О личности Смутного времени», опубликованной в 1871 г. в июльском номере журнала «Вестник Европы». Костомаров «разбирается» с нижегородским старостой. Изображает его «человеком тонким и хитрым, с крепкой волей, крутого нрава, пользовавшимся всеми средствами для достижения цели и игравшим сначала роль театрального пророка».
Против Минина он выдвигает, по сути, три обвинения.
Во-первых, сомневается в видениях во сне будущему спасителю России преподобного Сергия Радонежского, о которых земский староста поведал землякам. «Умные люди старого времени, — писал Костомаров, — не считали безнравственным делом подчас обманывать людей чудесами для хорошей цели».
Во-вторых, Костомаров буквально воспринимает призыв народного героя, сказанные им принародно: «…буде намъ похотеть помощи Московскому Государству, и то нам не пожалети животов своих, да не токмо животов своих, и дворы свои продавати, и жены и детей закладывать».
«За неимением у них (бедных) денег,— пишет Костомаров, — оценивали и продавали их имущества, и отдавали их семьи и их самих в кабалу. Кто же мог покупать двор и животы? Кто мог брать людей в кабалу? Конечно, богатые люди. Этим путем можно было вытянуть от них спрятанные деньги».
В-третьих, уличает Минина в том, что тот сознательно указал на «посредственного» Пожарского, «вероятно для того, чтоб самому безусловно всем распоряжаться»…
Современные Костомарову русские историки, такие, как М. Погодин, И. Забелин и другие, были просто шокированы безапелляционным оценкам Костомарова, более того — подняли его на смех!
В частности, в «Гражданине» (январский выпуск 1873 г.) М. Погодин писал: «Рассуждения г. Костомарова сколько возмутительны с одной стороны, столько смешны с другой».
«Какой длинный ряд предположений, одно другого ужаснее! Какой длинный процесс исторического исследования! — восклицает Погодин. — А что подумают читатели, если им сказать, что весь этот процесс состоит из одних выдумок, что нет прямых исторических подтверждений ни на одну из составных его частей?».
По поводу видения: «Да если б сам г. Костомаров, собираясь писать о Минине, или, еще вероятнее, прежде, о Дмитрии Донском, увидел во сне св. Сергия, то я нисколько не остановился бы поверить ему. Вот если б он стал рассказывать, что св. Сергий погладил его тогда по головке, то признаюсь, я, грешный человек, усомнился бы…».
О торговле людьми: «Нет известий о продажах, ни о покупках, ни о залогах, ни о кабалах. Все это сочинено для доказательства, что Минин представлял» собой то, что в бредовом сне представил себе Костомаров. Погодин приводит РЕАЛЬНЫЕ документы-факты, как на самом деле собирались в ополченческую казну средства.
Наконец, есть ли «свидетельство, что Минин распоряжался и действовал мимо Пожарского? Никакого известия нет, ни о каком распоряжении, ни о каком вмешательстве, ни о каком действии, кроме одного случая, что под Москвою Минин выпросил отряд у Пожарского, чтоб ударить на поляков, и только».
А в целом оценка Погодина, по его едкому выражению, «исследованию г. Костомарова» такова: «Пожарский ничего не делал, (…) о Минине не известно ничего. Кто же прогнал поляков, освободил Москву и спас отечество?».
Вот именно — КТО? Вероятно, те «интеллектуальные» силы России, которые, пооткрывав затхлые пронафталиненные чемоданы, реанимируют и тиражируют «слухи».
Это вышеупомянутая газета и писатель А. Бушков, на авторитет которого она ссылается: «Именно такими средствами и были собраны нужные суммы, — уверяет беллетрист. — Нравится это потомкам или нет, разрушает это иконописный образ или нет, но без подобных крутых мер нижегородское ополчение вряд ли смогло бы снарядиться в поход и изгнать интервентов».
Это «Радио Свобода», ведущий которой В. Резунков вещает на всю страну (прямой эфир от 4 ноября 2005 г.): «Известный русский ученый, историк Юрий Пивоваров обнаружил удивительный исторический факт. В 1612 году, когда Кузьма Минин собирал ополчение, чтобы выбить поляков из Москвы, он продал часть населения Нижнего Новгорода в рабство и на эти деньги сформировал для князя Пожарского ополчение. В средние века, кстати, до одной десятой части населения Россия продавала в рабство».
Кто таков Ю. Пивоваров? Не знаю, как насчет известности, но себя позиционирует как политолог, обществовед и историк. Академик РАН, директор академического Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН)… На одном из круглых столов, проводимых под эгидой Горбачев-Фонда, на тему «Становление демократии в современной России: от Горбачева до Путина» Юрий Сергеевич, и в самом деле, коснулся проблем давно минувших дней (лучше бы молчал!):
«В 1612 году, когда Кузьма Минин собирал ополчение, чтобы выбить поляков из Москвы, он продал часть населения Нижнего Новгорода в рабство. И на эти деньги сформировал для князя Пожарского ополчение».А чтобы хоть как-то привязать тезис к реалиям современного дня, добавил: «То есть Россия всегда использовала свои природные ресурсы…».
Участники круглого стола — М. Горбачев (в представлении не нуждается), В. Лукин (тогда депутат Госдумы, а сейчас уполномоченный по правам человека в Российской Федерации), Отто Граф Ламбсдорфф (председатель правления Фонда Фридриха Науманна, бывший министр экономики Германии), Ханс-Хеннинг Шредер (профессор, университет Бремена) понимающе кивали…
Все эти измышления дают повод для издевок над русским народом и Россией.
Некий собирательный А. Рабинович (псевдоним, конечно) пишет на русский интернет-сайт (http://www.kongord.ru/Index/Screst/sk122−21.htm):
«…когда ваш Кузьма Минин снаряжал ополчение, ему понадобились деньги. Но разве у глупых, бедных гоев водились когда-нибудь деньги? А если и появлялись, так вы их тут же пропивали. Минин, умнейший из гоев, зная об этом, мудро предложил продать в рабство жен и детей. Но подумайте сами — если у гоев не было денег, чтобы снарядить армию, то откуда у них деньги, чтобы купить у самих себя своих жен и детей? Деньги, как всегда, были у нас, умных евреев, банкиров, ростовщиков и шинкарей. Мы и купили ваших жен и детей. А на наши деньги Минин с Пожарским наняли казаков и освободили Москву. Так кто-таки у нас спаситель? Натурально мы, евреи, давшие для того огромные деньги».
Что возразить на это, если на стороне рабиновичей печатные и электронные СМИ, а также «известный русский ученый, историк Юрий Пивоваров» вкупе с олицетворяемой им академической наукой!
Сергей СКАТОВ, православный журналист, координатор Движения «Народный Собор»